Джону Денману было около сорока лет, и он был человеком уважаемым в деловом мире. Его друзья не были друзьями мистера Саттерсуэйта, который ни в коем случае не разделял его идеи. В своей области мистер Денман был достаточно умен, но во всем остальном был начисто лишен всякого воображения.

«Почему же я это делаю?» – вновь и вновь задавал себе один и тот же вопрос мистер Саттерсуэйт. Единственный ответ, который приходил ему на ум, был настолько смутным и настолько заведомо нелепым, что он чуть не отбросил его в сторону. Потому что он касался того факта, что в одной из комнат дома (удобного и хорошо ухоженного) находился предмет, который подогревал его любопытство. Это была собственная комната отдыха миссис Денман.

Комнату трудно было назвать зеркалом ее индивидуальности, потому что, по мнению мистера Саттерсуэйта, индивидуальность у нее начисто отсутствовала. Он никогда не встречал женщину более невыразительную, чем миссис Денман. Насколько мистер Саттерсуэйт знал, она родилась в России. Джон Денман приехал в Россию в начале Европейской войны[70], воевал с русскими, с трудом спасся в пламени революции и привез с собой в Англию нищую беженку, ставшую его женой. Он женился на ней, несмотря на сильнейшие возражения его родителей.

Комната миссис Денман ничем особо не отличалась. Она была монументально обставлена хорошей мебелью в стиле Хеппелуайта[71], которая создавала скорее мужскую, чем женскую атмосферу в комнате. Но в этой комнате был один невероятный предмет – китайская лаковая ширма, выдержанная в кремовом и бледно-розовом тонах. Она сделала бы честь любому музею. Ширма была воистину коллекционным предметом, редким и прекрасным.

Она совершенно не смотрелась на солидном английском фоне. В действительности ширма должна была быть центром этой комнаты, а вся остальная обстановка – подбираться под нее. И при этом у мистера Саттерсуэйта язык не поворачивался, чтобы обвинить Денманов в недостатке вкуса – вся остальная обстановка в доме была подобрана совершенно безукоризненно.

Мистер Саттерсуэйт покачал головой: жизнь, тривиальная сама по себе, всегда занимала его. Он был уверен, что именно поэтому он вновь и вновь возвращается в этот дом. Возможно, что эта ширма была просто данью женскому капризу, хотя такое объяснение его не удовлетворяло, как только он вспоминал миссис Денман, спокойную женщину с твердыми чертами лица, которая говорила на таком правильном английском, что в ней трудно было заподозрить иностранку.

Машина подъехала к цели его путешествия, и он вылез из нее, все еще размышляя над проблемой китайской ширмы. Имение Денманов называлось «Эшмид» и располагалось на пяти акрах земли в Мелтон-Хит, местечке в тридцати милях от Лондона, на высоте пятисот футов над уровнем моря, в котором жили в основном люди, которые «могли это себе позволить».

Мистера Саттерсуэйта встретил учтивый дворецкий. Мистера и миссис Денман в настоящий момент нет – они на репетиции, но хозяева надеются, что мистер Саттерсуэйт будет чувствовать себя как дома.

Мистер Саттерсуэйт кивнул и последовал этому совету, пройдя в сад. Внимательно изучив цветочные клумбы, прошел по тенистой аллейке, которая привела его к двери в стене. Дверь была открыта, и через нее он попал на узкую улочку.

Мистер Саттерсуэйт посмотрел направо и налево. Очаровательная улочка, тенистая и зеленая, с высокими растительными изгородями – типичная деревенская улочка, которая изгибалась по-старомодному очаровательно. Он вспомнил почтовый адрес Денманов: ЭШМИД, УЛИЦА АРЛЕКИНА, а потом ему вспомнилось и местное название этой улицы, о котором однажды говорил Денман.

– Улица Арлекина, – негромко повторил мистер Саттерсуэйт, – интересно…

Он завернул за угол.

Не в тот самый момент, а чуть позже он задумался, почему же на этот раз он совсем не удивился, встретив своего неуловимого друга, мистера Харли Кина[72]. Мужчины пожали друг другу руки.

– Так вот вы где, – произнес мистер Саттерсуэйт.

– Да, – ответил мистер Кин. – Я остановился в том же доме, что и вы.

– Остановились?

– А вас это удивляет?

– Нет, – медленно проговорил мистер Саттерсуэйт. – Хотя… но ведь вы нигде не останавливаетесь надолго, не так ли?

– Только по необходимости, – серьезно ответил мистер Кин.

– Понятно, – сказал мистер Саттерсуэйт. Несколько минут они шли в полном молчании.

– Эта улица… – начал мистер Саттерсуэйт и замолчал.

– Принадлежит мне, – закончил за него мистер Кин.

– Я так и думал, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Почему-то я был в этом уверен. Ведь у нее есть еще одно имя – местное. Ее называют Аллеей Влюбленных. Вы слышали об этом?

Мистер Кин утвердительно кивнул.

– И я уверен, – мягко сказал он, – что такая Аллея Влюбленных есть в каждой деревне.

– Думаю, что вы правы, – ответил мистер Саттерсуэйт с легким вздохом.

Неожиданно он почувствовал себя очень старым и старомодным – маленький, высохший человечек. Справа и слева от него располагались высокие растительные ограды, очень зеленые и очень живые.

– Интересно, а где заканчивается эта улица? – неожиданно спросил он.

– Здесь, – ответил мистер Кин.

Они завернули за последний поворот. Улица кончалась площадкой заброшенной земли, а прямо у их ног зияла большая яма. Она была полна консервных банок, блестевших на солнце, и других, слишком ржавых, чтобы блестеть, использованной обуви, обрывков газет и массы другой ерунды, ни на что уже не годной.

– Мусорная яма, – воскликнул мистер Саттерсуэйт и глубоко и с возмущением задышал.

– Иногда в мусорных ямах можно найти очень интересные вещи, – заметил мистер Кин.

– Знаю, знаю, – воскликнул мистер Саттерсуэйт и непроизвольно процитировал: – «Принеси Мне самое ценное, что ты найдешь в этом городе, – повелел Господь…»[73] Вы помните, чем все закончилось, а?

Мистер Кин кивнул.

Мистер Саттерсуэйт посмотрел на остатки небольшого коттеджа, прилепившегося к почти отвесной скале.

– Такой вид сложно назвать приятным, – заметил он.

– Мне кажется, что в то время здесь не было мусорной ямы, – проговорил мистер Кин. – Насколько я помню, Денманы жили там сразу после женитьбы. Они переехали в большой дом после того, как умерли старики. Коттедж разрушили, когда собирались сделать здесь каменный карьер, но дальше этого, как видите, дело не пошло.

Они повернулись и двинулись в обратную сторону.

– Полагаю, – усмехнулся мистер Саттерсуэйт, – что масса влюбленных прогуливалась по этой аллее теплыми вечерами.

– Думаю, что вы правы.

– Влюбленные, – повторил мистер Саттерсуэйт. Он произнес это слово задумчиво и без малейшего смущения, столь свойственного англичанам – сказывался эффект присутствия мистера Кина. – Влюбленные… В прошлом вы для них много сделали, мистер Кин.

Его собеседник молча склонил голову.

– Вы ведь спасали их от мук, да что там от мук – от самой смерти. Вы всегда были защитником самих мертвых.

– Вы сейчас говорите о себе – все это делали вы сами, а не я.

– Это одно и то же, – сказал мистер Саттерсуэйт. – И не спорьте со мной, – продолжил он, видя, что его собеседник молчит. – Просто вы действовали через меня. По каким-то своим причинам вы никогда не действуете сами, напрямую.

– Иногда такое случается, – возразил мистер Кин.

В его голосе появились незнакомые нотки. Мистер Саттерсуэйт вздрогнул против своей воли. К вечеру, подумал он, становится прохладно, хотя солнце светит все так же ярко.

В этот момент они увидели девушку, которая вышла из-за угла впереди них. Она была очень хорошенькая, светловолосая, голубоглазая и одетая в розовое хлопчатобумажное платье. Мистер Саттерсуэйт узнал в ней Молли Стэнуэлл, которую уже встречал раньше.

Она помахала им рукой в знак приветствия и крикнула:

– Джон и Анна уже вернулись! Они знали, что вы приезжаете, но никак не могли пропустить репетицию.

– Репетицию чего? – поинтересовался мистер Саттерсуэйт.

– Ну, этого… вроде маскарада – я не знаю, как это точно называется. Там будут песни и танцы, и все такое прочее. Мистер Мэнли – вы его помните? – у него хороший тенор, и он будет Пьеро, а я Пьеретта. А из города приедут двое танцоров – знаете, танцевать Арлекина и Коломбину. А потом еще большой хор девочек. Леди Росхаймер так любит учить сельских девочек пению… Она просто от этого сходит с ума. Музыка премиленькая, но очень современная – так что иногда мелодии совсем не разобрать. Написал Клод Уикэм – может быть, знаете?

Мистер Саттерсуэйт кивнул – как мы уже говорили, его хобби было знать всех и вся. Он знал все об этом восходящем гении Клоде Уикэме, и о леди Росхаймер, которая была толстой еврейкой со страстью к молодым людям с артистической жилкой. Он также знал и о сэре Леопольде Росхаймере, который хотел, чтобы его жена была счастлива и, в отличие от других мужей, позволял ей самостоятельно это счастье искать.

Клод Уикэм пил чай с Денманами, жадно пихая в рот все, что ни попадалось ему под руку. Говорил он очень быстро и энергично размахивал длинными руками, у которых, как казалось, было в два раза больше суставов, чем у обычного человека. Его близорукие глаза смотрели сквозь большие очки в черепаховой оправе.

Джон Денман, прямой, с красными прожилками на лице и едва заметной склонностью к полноте, слушал композитора с обреченным вниманием. Когда в комнате появился мистер Саттерсуэйт, музыкант перенес все свои усилия на него. Анна Денман сидела рядом с чайными принадлежностями, тихая и невозмутимая, как всегда.

Мистер Саттерсуэйт искоса бросил на нее взгляд. Высокая, сухопарая, очень тонкая, с кожей, сильно натянутой на скулах, черными волосами, разделенными на прямой пробор ровно посередине, и обветренной кожей – было видно, что она привыкла жить на природе и совсем не задумывается о косметике. Не женщина, а голландская кукла – деревянная, безжизненная, и в то же время…