В вестибюль, откуда открывалась входная дверь, вели внутренние стеклянные двери. Я подбирался к ним, когда зазвонил телефон. За полуоткрытой дверью, откуда в полутемный холл падал свет, ответил мужской голос. Я вернулся, заглянул за дверь и увидел за столом мужчину, который разговаривал по телефону. Подождав, пока он закончит, я вошел.

У него был бледный костистый череп, поперек которого пролегала полоска жиденьких, будто приклеившихся к коже каштановых завитков, и болезненное, вытянутое, не знакомое с улыбкой лицо. Глаза метнулись ко мне. Рука скакнула к кнопке на столе.

Я ухмыльнулся и прорычал:

– Не надо. Мне терять нечего. – Я показал ему дубинку.

Он неумело, будто замороженная рыба, улыбнулся. Длинные бледные руки трепетали над столом словно больные бабочки. Одна начала сползать к выдвижному ящику.

– Вы были очень больны, сэр, – сообщил он, едва шевеля языком. – Очень больны. Я бы не советовал…

Я ткнул дубинкой в проказливую ручонку, и она словно втянулась сама в себя, как слизень на горячем камне.

– Не болен, приятель. Меня тут наширяли какой-то дурью. А теперь я хочу выйти. И дайте мне нормального виски.

Он задвигал пальцами по столу:

– Я доктор Сандстренд. И это частная клиника, а не тюрьма.

– Виски! – прохрипел я. – Устроили частную психушку. Чудный рэкет. Виски!

– В медицинском шкафчике, – выдохнул он.

– Уберите руки за голову.

Он убрал.

Я обошел стол с дальней стороны, открыл ящик, к которому подбиралась его рука, и достал автоматический пистолет. Потом убрал дубинку и подошел к медицинскому шкафчику на стене. На полке стояли три стакана и бутылка виски емкостью в пинту. Я взял два стакана. Налил в оба.

– Вы первый.

– Я… я не пью. Совершенно не пью, – пробормотал доктор, по-прежнему держа руки за спиной.

Я снова достал дубинку. Он торопливо протянул руку, схватил стаканчик и выпил. Ничего страшного не случилось. Я принюхался к выпивке, опрокинул. Сработало. Я выпил еще и опустил бутылку в карман.

– Ладно, док. Кто меня сюда упрятал? Поживее. Я тороплюсь.

– Кто… полиция, разумеется.

– Какая полиция?

Он поник, плечи опустились. Похоже, ему было не по себе.

– Под жалобой в качестве свидетеля подписался некто Гэлбрейт. Все совершенно законно, уверяю вас. Он полицейский.

– С каких это пор полицейский выступает свидетелем в деле по заключению в психлечебницу? – (Сандстренд промолчал.) – Кто напичкал меня наркотиками?

– Не знаю. Полагаю, это продолжалось какое-то время… довольно долго.

Я потрогал подбородок:

– Все два дня. Лучше б они меня пристрелили – дешевле б обошлось. Пока, надзиратель.

– Если вы выйдете, – пропищал он, – вас сразу же арестуют.

– Ну не за то же, что я просто вышел.

Когда я закрывал дверь, он еще держал руки за головой.

Кроме замка, дверь закрывалась на задвижку и цепочку. Остановить меня никто не пытался. Я пересек старомодную веранду, прошел по широкой, обсаженной цветами дорожке. На дереве запел пересмешник. От улицы участок отделял белый деревянный забор. Дом стоял на углу Двадцать девятой и Дескансо.

Я прошел четыре квартала на восток, до автобусной остановки, и стал ждать автобус. Никто не поднял тревогу, меня не искали патрульные машины. Подошел автобус. Я доехал до центра, зашел в турецкие бани, принял паровую ванну, контрастный душ, растерся, побрился и допил виски.

Лишь после этого я смог поесть, а поев, отправился в незнакомый отель, где зарегистрировался под придуманным именем. Было полдвенадцатого. Местная газетенка, которую я прочитал, взяв еще виски, сообщала, что некий доктор Ричард Шарп, найденный мертвым в пустом меблированном доме на Каролина-стрит, все еще не дает полицейским спокойной жизни. У них нет никаких предположений относительно личности убийцы.

Дата на газете указывала на то, что из моей жизни изъято сорок восемь часов – без моего ведома и согласия.

Я лег спать, уснул, видел кошмары и просыпался в холодном поту. То были последние абстинентные симптомы. Утром я встал здоровым человеком.

6

Шеф полиции Фулвайдер походил на разжиревшего, кряжистого боксера-тяжеловеса с беспокойно бегающими глазками и рыжими волосами почти розового оттенка. Подстрижены они были коротко, и между розовыми щетинками проглядывал розовый же череп. Носил он светло-коричневый фланелевый костюм с накладными карманами и швами внахлестку, скроенный так, как по силам не каждому портному.

Поздоровавшись со мной за руку, шеф Фулвайдер повернул стул и положил ногу на ногу, продемонстрировав мне французские фильдеперсовые носки по три или четыре доллара за пару и красно-коричневые английские броги ручной работы по цене от пятнадцати до восемнадцати монет, да и то с учетом скидок по случаю Депрессии.

Может, подумал я, у него супруга с деньгами.

– А, Кармади, – сказал он, гоняя мою визитку по стеклу. – С двумя «а», да? К нам по работе?

– Есть небольшая неприятность. При желании вы можете легко все уладить.

Он выпятил грудь, помахал розовой лапой и сбавил тон:

– У нас здесь неприятности случаются нечасто. Городок наш небольшой, но очень, очень чистый. Я смотрю в западное окно и вижу Тихий океан. Чище его нет ничего. На севере – бульвар Аргуэльо и холмы. На востоке – прекрасный деловой квартал, мечта любого городка, а за ним – настоящий рай из ухоженных жилых домов и цветущих садов. На юге – если бы у меня было южное окно – я бы увидел великолепнейшую бухточку, подобную которой не найти в мире.

– Неприятности я принес с собой, – сказал я. – То есть часть их. Остальные приковыляли сами еще раньше. В большом городе сбежала из дому девушка, Изабель Снейр, и ее собаку видели здесь. Пса я нашел, но его последние хозяева оказались уж больно несговорчивые.

– Неужели? – рассеянно спросил шеф. Брови его поползли на лоб. Я так и не понял, кто кого дурачит, я его или он меня. – Ключик не повернешь, а? Ты как-никак помоложе.

Я встал, повернул ключ, снова сел и достал сигаретку. За это время шеф успел выставить на стол бутылку вполне приличного размера и два стакана да еще сыпанул горсть кардамоновых зерен.

Выпили. Пожевали зернышек. Посмотрели друг на друга.

– Вот теперь можешь рассказать, – сказал шеф. – Теперь я готов.

– Про Фермера Сейнта слыхали?

– Слыхал ли я про Фермера Сейнта? – Фулвайдер грохнул кулаком по столу; зернышки запрыгали. – Да за его поимку обещана награда в тысячу долларов. Это ж тот, что банки берет, так?

Я кивнул – хорошо бы понять, что у него на уме, но при этом и себя не выдать.

– Работает вдвоем с сестрой. Ее зовут Диана. Одеваются попроще, косят под деревенских и громят государственные банки в небольших городках. Потому его и прозвали Фермером Сейнтом. За сестричку тоже обещают тысячу.

– Да, на этих я бы с удовольствием браслеты нацепил, – твердо молвил шеф.

– Так почему ж не нацепили? – спросил я.

До потолка Фулвайдер не подскочил, но пасть раззявил так, что я испугался, как бы челюсть не отвалилась. Зенки вылупились, как яйца из скорлупы. По жирной складке в уголке рта поползла струйка слюны. Потом он захлопнул рот – решительно, как кочегар паровозную топку.

Если это было сыграно, то сыграно отлично.

– Повтори-ка, что ты там сказал, – прошептал он.

Я развернул газету, ту самую, что принес с собой, и ткнул пальцем в колонку:

– Посмотрите хотя бы на убийство этого Шарпа. Ваша местная газета явно халтурит. Здесь сказано, что в полицию позвонил неизвестный и что ваши парни обнаружили труп в пустом доме. Чушь собачья. Я сам там был. И Фермер Сейнт с сестрой тоже там были. И ваши парни были там в одно с нами время.

– Измена! – завопил вдруг шеф. – В управлении предатели!

Физиономия его сделалась серой, как липучка для мух. Он налил еще виски. Рука его дрожала.

Щелкать кардамоновые зернышки пришлось мне.

Фулвайдер опрокинул свою порцию первым и потянулся к кнопке селектора. Прозвучало имя какого-то Гэлбрейта. Я встал и повернул ключ в двери.

Ждать пришлось не слишком долго, но вполне достаточно, чтобы шеф пропустил еще два стаканчика. Цвет лица у него заметно улучшился.

Наконец дверь открылась, и в кабинет неторопливо вплыл тот самый красномордый верзила, что вырубил меня в доме на Каролина-стрит. В зубах трубка, руки в карманах. Притворив плечом дверь, он небрежно привалился к ней.

– Привет, сержант, – сказал я.

Он взглянул на меня так, словно с удовольствием попинал бы мою физиономию, да так, чтобы ему не надо было при этом никуда спешить.

– Жетон! – заорал шеф. – Жетон на стол! Ты уволен!

Гэлбрейт лениво подвалил к столу, наклонился и оперся на локоть, так что лицо его оказалось в футе от носа шефа.

– Что еще за шутки? – пробасил он.

– Шутки? У тебя в руках был Фермер Сейнт, а ты его упустил! Ты да этот туповатый Дункан. Вы позволили ему тыкать вам в брюхо обрезом, а потом дали уйти. Все, хватит. Уволен! В нашем городе шансов на работу у тебя не больше, чем у устрицы в банке. Жетон на стол!

– Фермер Сейнт? Это кто еще такой? – спросил Гэлбрейт, на которого крики шефа не произвели ни малейшего впечатления, и выпустил ему в лицо струю дыма.

– Не знает, а! – пожаловался Фулвайдер. – Он ничего не знает. И вот с таким материалом мне приходится работать.