Через четверть часа Гарриет с упавшим сердцем положила трубку. Почему-то она не ожидала, что мисс Климпсон может не оказаться в городе, что та «ведет дело» где-то еще. Казалось просто чудовищным, что все складывается так неудачно, но делать было нечего. Хочет ли она поговорить с кем-то еще? Гарриет попросила к телефону мисс Мерчисон, единственную сотрудницу агентства, кроме мисс Климпсон, которую она знала лично. Оказалось, мисс Мерчисон оставила агентство год назад, поскольку вышла замуж. Гарриет восприняла это почти как личное оскорбление. Она не хотела излагать все подробности шрусберского дела совершенно незнакомым людям. Пообещав написать, она положила трубку и села, чувствуя странную беспомощность.

Хорошо, конечно, занять твердую позицию, кинуться к телефону, чтобы немедленно что-то сделать, но люди ведь не сидят сложа руки, ожидая, когда нам, таким интересным и значительным, понадобится их помощь. Гарриет рассмеялась своему раздражению. Она придумала план немедленных действий и пришла в ярость от того, что сотрудники агентства заняты собственными делами. Но ждать больше было нельзя. Трудное положение превращалось в кошмар. Буквально за ночь лица исказились недоверием, в глазах поселился страх, самые невинные слова вызывали подозрения. В любой момент может обрушиться новый ужас и увлечь всех за собой. Внезапно она поняла, что боится всех этих женщин — horti conclusi, fontes signati,[189] они были окружены стенами, запечатаны, и эти стены и печати отторгали ее. Сидя в ясном утреннем свете перед обычным телефонным аппаратом, стоящим на столе, она ощущала архаический страх перед Артемидой, богиней луны, девственной охотницей, чьи стрелы несут бедствия и смерть.

Ее вдруг поразила абсурдность ситуации: ведь за помощью она кинулась к еще одной стае старых дев. Предположим, мисс Климпсон оказалась бы на месте — и как бы Гарриет стала все это объяснять высушенной пожилой девственнице? Не исключено, что ту стошнило бы от одного вида подметных писем, а вся проблема оказалась бы за пределами ее понимания. Мысли эти были несправедливы по отношению к мисс Климпсон: та немало повидала за шестьдесят с лишним лет жизни в пансионах и была настолько свободна от комплексов и подавленных эмоций, насколько это вообще возможно. Но атмосфера Шрусбери начинала действовать Гарриет на нервы. Ей нужен был кто-то, с кем можно говорить напрямую, кого не шокируют странности человеческой природы, кто-то, кого она знает и кому доверяет.

В Лондоне для многих людей — как мужчин, так и женщин — обсуждение сексуальных аномалий было в порядке вещей, но большинству из них нельзя было доверять. Они культивировали свою нормальность, пока она не начинала бугриться, словно мускулы тяжелоатлета, что выглядело вовсе не нормально. И разговоры их были громки и бесконечны. Не слишком уравновешенные простые смертные в ужасе отшатывались от их цветущего душевного здоровья. Она перебрала в уме несколько имен, но не нашла никого подходящего.

— Ведь я даже не знаю, — сказала Гарриет телефону, — кто мне нужен: сыщик или врач. Но кто-то нужен точно.

Она пожалела — и не в первый раз, — что не может обратиться к Питеру Уимзи. Ему самому, может, и не слишком удобно было бы расследовать дело такого рода, но он наверняка нашел бы кого порекомендовать. По крайней мере, его бы ничто не удивило, ничто не шокировало — с его-то жизненным опытом. И ему можно полностью доверять. Но Питера нет. Он исчез из виду в тот самый момент, когда она узнала о событиях в Шрусбери. Как нарочно. Подобно лорду Сент-Джорджу она начинала думать, что Питер не имеет права исчезать, когда ему заблагорассудится. Тот факт, что сама она пять лет яростно отрицала какие бы то ни было обязательства по отношению к Питеру Уимзи, сейчас не имел никакого значения. Она готова была признать обязательства перед самим дьяволом, если бы могла надеяться, что все бесы — джентльмены вроде Питера.[190] Но Питер был так же недостижим, как Люцифер.

Или нет? У ее локтя стоял телефон. Она могла связаться с Римом так же легко, как с Лондоном, хотя это и обошлось бы несколько дороже. В сущности, только финансовая осмотрительность человека, зарабатывающего на жизнь собственным трудом, превращала звонок на континент в событие более важное, нежели звонок в соседний город. Как бы то ни было, можно взять последнее письмо Питера и найти телефон его отеля. Она быстро вышла и столкнулась с мисс де Вайн.

— О! — сказала та. — Я как раз вас ищу. Хотела вам показать.

Она протянула Гарриет листок бумаги со знакомыми гнусными буквами.

НАСТАЛ ТВОЙ ЧЕРЕД

— Любезное предупреждение, — сказала Гарриет с легкостью, которой не чувствовала. — Где? Когда? Как?

— Это выпало из книги, одной из тех, с которыми я работаю, — объяснила мисс де Вайн, чьи глаза моргали за стеклами очков при каждом вопросе. — Только что.

— Когда вы в последний раз пользовались книгой?

— Это самое странное, — ответила мисс де Вайн, снова моргнув. — Я не пользовалась. Ее вчера взяла мисс Гильярд, а утром принесла миссис Гудвин.

Учитывая все то, что мисс Гильярд наговорила о миссис Гудвин, Гарриет была несколько удивлена, что она прибегла к помощи секретаря. Впрочем, в определенных обстоятельствах это мог быть разумный выбор.

— Вы уверены, что вчера листка там не было?

— Думаю, что нет — я смотрела разные страницы, наверняка бы заметила, если бы он там был.

— Вы отдали книгу в собственные руки мисс Гильярд?

— Нет, положила перед ужином в ее ячейку.

— То есть ее мог взять кто угодно?

— Да.

Черт. Гарриет забрала листок и пошла дальше. Теперь неясно даже, кому предназначена угроза, а не только от кого она исходит. Найдя письмо Питера, Гарриет обнаружила, что уже приняла решение. Она ведь сказала, что позвонит главе детективного агентства — именно так она и сделает. Если формально он и не возглавляет агентство, то, безусловно, является его мозговым центром. Она заказала звонок. Не зная, сколько времени потребует соединение, Гарриет оставила в привратницкой инструкции, что ее необходимо сразу же найти и позвать. Ею владело неуемное беспокойство.


Следующей новостью стала яростная ссора между мисс Шоу и мисс Стивенс, которые всегда были в наилучших отношениях. Мисс Шоу, выслушав историю о приключениях прошлой ночи, обвинила мисс Стивенс в том, что мисс Ньюланд прыгнула в реку из-за нее, — нечего было пугать бедняжку. Мисс Стивенс в свою очередь заявила, что мисс Шоу нарочно играла на чувствах девушки и довела ее до состояния крайнего нервного возбуждения.


Затем в роли возмутителя спокойствия оказалась мисс Эллисон. Как Гарриет узнала в прошлом триместре, мисс Эллисон имела привычку передавать людям то, что о них говорят другие. В духе прямоты и искренности она рассказала миссис Гудвин о намеках, брошенных мисс Гильярд. Миссис Гудвин потребовала объяснений, в результате чего разыгралась крайне неприятная сцена, причем мисс Эллисон, декан и робкая мисс Чилперик, которая по несчастному стечению обстоятельств тоже угодила в свидетели происходящего, встали на сторону миссис Гудвин, а мисс Пайк и мисс Берроуз, хоть и считали, что мисс Гильярд высказалась необдуманно, все же выступили против инсинуаций, направленных на незамужнее положение как таковое. Эта ссора произошла в профессорском саду.

Наконец, мисс Эллисон еще больше разожгла страсти, в лицах поведав обо всем происшедшем мисс Бартон, которая в негодовании отправилась к мисс Лидгейт и мисс де Вайн, чтобы сообщить им, что она думает о психологическом состоянии мисс Гильярд и мисс Эллисон.

Утро выдалось не слишком приятным.


Между всеми этими замужними (или собирающимися замуж) и незамужними женщинами Гарриет чувствовала себя как Эзопова летучая мышь, застрявшая между царством зверей и птиц, — расплата за то, подумала она, что грехи ее молодости стали всеобщим достоянием. Обед прошел напряженно. Она пришла в трапезную довольно поздно и обнаружила, что Высокий стол разделился на два враждебных лагеря, с мисс Гильярд в одном конце и миссис Гудвин в другом. Гарриет нашла свободный стул между мисс де Вайн и мисс Стивенс и решила развлечься, втянув их и мисс Эллисон, которая сидела с другой стороны от мисс де Вайн, в дискуссию о валюте и инфляции. Гарриет совсем ничего об этом не знала, а они, конечно, знали много, и такт ее был вознагражден. Беседу подхватили остальные — преподаватели уже не являли собой столь мрачное зрелище перед лицом студентов, мисс Лидгейт одобрительно сияла. Обстановка налаживалась, как вдруг скаут, склонившись между мисс Эллисон и мисс де Вайн, что-то прошептала.

— Из Рима? — переспросила мисс де Вайн. — Кто бы это мог быть?

— Звонок из Рима? — пронзительно повторила мисс Эллисон. — Видимо, кто-то из ваших корреспондентов. Должно быть, зарабатывает получше других историков.

— Думаю, это меня, — сказала Гарриет и повернулась к скауту: — Вы уверены, что сказали мисс де Вайн, а не мисс Вэйн?

Уверенности у скаута не было.

— Если вы ждете звонка из Рима, то, должно быть, это вас, — сказала мисс де Вайн.

Мисс Эллисон отпустила довольно ядовитое замечание о писателях с мировым именем, и Гарриет вышла из-за стола, покраснев от смущения и злясь на себя за это.

Направляясь к общественной телефонной будке в Елизаветинском здании, на которую перевели звонок, она пыталась собраться с мыслями. Краткое извинение, краткое объяснение, просьба дать совет, кому можно поручить дело. Вот и все, ничего сложного.

Голос в трубке прекрасно говорил по-английски. Он сомневается, что лорд Питер в отеле, сейчас проверит. Пауза, в течение которой Гарриет слышала шаги и голоса на дальней части континента. Потом все тот же голос, учтивый, с ноткой сожаления:

— Его светлость покинул Рим три дня назад.