Мисс Флаксман, озадаченная, раздраженная и явно не уверенная в том, какое положение Гарриет занимает в колледже, недовольно проговорила:

— Если это не она, я, конечно, рада. Хорошо. Я скажу Лео.

— Большое спасибо, — сказала Гарриет.


Видимо, мистер Помфрет бежал всю дорогу, поскольку лекарство явилось удивительно быстро, вместе с большим букетом роз. Снадобье оказалось действенным, благодаря ему мисс Каттермол не только появилась в зале, но и смогла съесть свой обед. Гарриет догнала ее, когда она уходила, и провела к себе в комнату.

— Прямо скажем, — начала она, — вели вы себя по-идиотски.

Мисс Каттермол уныло согласилась.

— Какой во всем этом смысл? — спросила Гарриет. — Вы ухитрились совершить все мыслимые преступления, не получив от этого ни капли удовольствия, верно? После ужина отправились без разрешения на сборище в мужских комнатах, а разрешения у вас и не могло быть, потому что вас никто не приглашал. Это не просто нарушение правил, но еще и преступление против хороших манер. И в любом случае вас не было в колледже после девяти, но вы не отмечены в журнале. Это будет стоить вам два шиллинга. Вы вернулись после 11.15 без позднего пропуска — это пять шиллингов. А на самом деле после полуночи — десять шиллингов, даже если бы у вас был пропуск. Вы забрались по стене — за это полагается колледжский арест, и, наконец, вы вернулись пьяной в стельку, за что вас следовало бы исключить. И это еще одно преступление против хороших манер. Что вы имеете сказать, обвиняемая? Есть ли у вас смягчающие обстоятельства? Берите сигарету.

— Спасибо, — сказала мисс Каттермол слабым голосом.

— Если б благодаря всем этим глупостям вы не очистили себя от подозрений в том, что вы и есть шрусберский маньяк, я бы отправилась к декану. А так из этого вышла кое-какая польза, и я собираюсь проявить милосердие.

Мисс Каттермол подняла глаза:

— Что-то случилось в мое отсутствие?

— Да.

— Ох. — Мисс Каттермол расплакалась.

Гарриет несколько минут наблюдала за ней, потом достала из ящика большой чистый платок и молча протянула его девушке.

— Все, кончено и забыто, — сказала Гарриет, когда всхлипы немного утихли. — Но бросьте весь этот вздор. Оксфорд не место для этого. Вы сможете бегать за молодыми людьми когда угодно — видит бог, их везде предостаточно. Но тратить на это единственные в жизни, ни на что не похожие три года — просто смешно. И нечестно по отношению к колледжу. Будьте дурой, если вам так нравится, я сама была дурой в свое время, большинство людей через это проходят, но, ради всего святого, делайте это там, где вы не подведете других.

Мисс Каттермол отозвалась невнятными речами, из которых можно было понять, что она ненавидит колледж, терпеть не может университет и не чувствует никакой ответственности перед этим учреждением.

— Тогда зачем вы здесь? — спросила Гарриет.

— Я не хочу здесь быть, никогда не хотела. Родители настояли. Мама — одна из тех, кто борется, чтобы женщинам открылись разные возможности — знаете, профессии и всякое такое. А папа лектор в провинциальном университете. И они многое принесли в жертву и так далее.

Гарриет подумала, что кого точно принесли в жертву, так это мисс Каттермол.

— Я даже не очень возражала, когда меня сюда послали, — продолжала мисс Каттермол, — потому что я была помолвлена, и он тоже здесь учился, и я думала, мы будем весело проводить время, и бог с ними, с этими экзаменами. Но мы больше не помолвлены, и какое мне дело до мертвой истории?

— Интересно, зачем вас послали в Оксфорд, если вы этого не хотели и были помолвлены.

— О, они сказали, что это не важно. Что любая женщина должна иметь университетское образование, даже если выходит замуж. А теперь они, конечно, говорят: как хорошо, что у тебя есть академическая карьера. И как им втолковать, что я все это ненавижу?! Они не понимают, что когда с детства все вокруг не говорят ни о чем, кроме образования, то уже не можешь даже слова этого слышать. Меня тошнит от образования.

Неудивительно, подумала Гарриет.

— А что бы вы хотели делать? Если б не возникло осложнения с вашей помолвкой?

— Наверное, — ответила мисс Каттермол, последний раз решительно сморкаясь и закуривая еще одну сигарету, — я хотела бы быть поваром. Или медсестрой в госпитале, но думаю, что готовить у меня лучше получится. Только, видите ли, это как раз те две вещи, с которыми бьется мама: она говорит, что женщины не должны быть вытеснены в эти сферы деятельности.

— Хороший повар может немало зарабатывать.

— Да, но это не высшее образование. И в Оксфорде нет кулинарной школы, а надо, чтобы это обязательно был Оксфорд или Кембридж, потому что только здесь можно найти правильных друзей. Но у меня тут нет друзей! Меня все ненавидят. Ну, может, тепрь будет не так, раз выяснилось про эти мерзкие письма…

— Вот именно, — торопливо согласилась Гарриет, опасаясь нового приступа рыданий. — А как же Бриггс? Она кажется хорошим товарищем.

— Она ужасно добрая. Но я всегда должна быть ей благодарна, а это угнетает. От этого хочется кусаться.

— Как вы правы, — сказала Гарриет, для которой последняя фраза была как удар под дых. — Я знаю. Благодарность — страшная вещь.

— А теперь, — с жутковатой прямотой продолжала мисс Каттермол, — я должна быть благодарна вам.

— Не стоит. Я преследовала свои цели, а не только пеклась о вас. Но я скажу, что сделала бы на вашем месте. Я бы перестала вести себя вызывающе, потому что это ставит вас в положение, когда приходится быть кому-то благодарной. И перестала бы бегать за студентами, потому что это наводит на них смертельную скуку и отрывает от работы. Я бы взялась как следует за историю и все-таки сдала экзамены на степень. А потом вернулась бы и сказала: я сделала все, что вы хотели, а теперь собираюсь стать поваром. И стояла бы на своем.

— Правда?

— Наверное, вам хочется, чтобы за вами гонялись, как за старым кенгуру.[126] Что ж, за хорошими поварами гоняются. Но уж раз вы взялись здесь за историю, закончите начатое. Вам это не повредит. Если научитесь разбираться в своем предмете — в любом предмете, — то сможете разобраться в чем угодно.

— Хорошо, — неуверенно сказала мисс Каттермол. — Я попробую.

Гарриет ушла в гневе и решила потребовать объяснений у декана.

— Зачем сюда посылают таких студентов? Они сами мучаются и вдобавок занимают места тех, кто сумел бы оценить Оксфорд. Здесь нет места женщинам, которые не хотят и не могут заниматься наукой! Это мужские колледжи могут позволить себе набирать крепких проходников,[127] которые скачут и играют в игры, а потом будут скакать и играть в игры, обучая мальчиков в подготовительных школах. Но эта несчастная дурочка даже не скачет, она только сырость разводит.

— Я знаю, — нетерпеливо ответила декан. — Но школьные учительницы и родители такие непробиваемые. Мы стараемся как можем, но нам не всегда удается искоренить их ошибки. А тут еще мой секретарь, миссис Гудвин, уехала, как раз когда так много дел, потому что ее хлипкий сынок подхватил ветрянку в своей дурацкой школе. О господи! Я не должна так говорить, он слабый ребенок, и конечно, дети важнее всего, но как же не вовремя!

— Я пойду, — сказала Гарриет. — Безобразие, что вам приходится работать по вечерам, и безобразие, что я вам мешаю. Кстати, хотела сказать вам, что у Каттермол есть алиби на прошлую ночь.

— Правда? Отлично, это уже что-то. Хотя, видимо, это означает, что еще больше подозрений падает на наши несчастные головы. Но факты есть факты. Мисс Вэйн, что за шум был вчера во дворе? И кто был тот молодой человек, которого вы водили, как медведя на веревке? Я не стала спрашивать утром в профессорской, потому что мне показалось, что вы не хотите, чтоб я спрашивала.

— Да, — сказала Гарриет.

— И сейчас тоже?

— Как сказал Шерлок Холмс по другому поводу, «думаю, мы должны проявить к нему снисхождение».[128]

Декан бросила на нее проницательный взгляд и подмигнула:

— Сложить два и два, получится четыре. Я вам доверяю.

— Но я хотела предложить насадить поверх стены профессорского сада страшные острые пики.

— Ага! — сказала декан. — Я вообще-то не хочу ничего знать. В основном они делают это из чистого упрямства. Воображают себя героями. Последняя неделя триместра — всегда апогей лазанья по стенам. Они заключают пари и должны их выполнить до каникул. Глупые кукушата. Но все равно нельзя этого позволять.

— Они больше не будут. Эти, по крайней мере.

— Хорошо. А я поговорю с казначеем об острых пиках — в порядке предосторожности.


Гарриет переоделась, размышляя о нелепости сборища, куда ее пригласили. Мистер Помфрет явно цепляется за нее, ища защиты от мисс Флаксман, а мистер Фаррингдон — ища защиты от мистера Помфрета, в то время как хозяйка вечера, мисс Флаксман, вообще не хочет ее видеть. Жаль, что нельзя пуститься в приключение и отбить мистера Фаррингдона, чтобы аккуратно замкнуть порочный круг. Но она одновременно была слишком молодой и слишком взрослой, чтобы байронический профиль мистера Фаррингдона мог ее взволновать. Гораздо забавней было оставаться в положении буфера. Она, однако, испытывала довольно сильную неприязнь к мисс Флаксман из-за ее поведения по отношению к мисс Каттермол и потому надела жакет и юбку исключительно удачного кроя и умопомрачительно элегантную шляпку. Можно было приступать к первому пункту программы.

Найти лестницу мистера Помфрета оказалось нетрудно, еще легче оказалось найти самого мистера Помфрета. Нащупывая путь в темноте старинного лестничного пролета, мимо закрытых дверей некоего мистера Смита и некоего мистера Банерджи, а также открытой двери некоего мистера Ходжеса, который, похоже, принимал большую и шумную мужскую компанию, она услышала, что этажом выше разыгралась ссора, и мистер Помфрет собственной персоной появился в поле ее зрения на пороге комнаты: он спорил с человеком, стоявшим спиной к лестнице.