— Совершенно верно, mon ami. Но есть и другой случай, я несколько раз сталкивался с ним, особенно когда играл с дамами. Представьте себе, что дама открывает, карты, говорит «все остальные мои», собирает карты и начинает снова сдавать. Возможно даже, что остальные игроки не увидят в этом никакого подвоха, особенно если они не слишком опытны. Чтобы разобраться, в чем подвох, нужно подумать, и не исключено, что посреди следующей раздачи кто-то из игроков сообразит: «Да, но ей обязательно пришлось бы убить четвертую бубну своего партнера, а значит, зайти с маленькой трефы. И в таком случае взятку сыграла бы моя девятка!»

— Значит, вы думаете…

— Я думаю, Гастингс, что чрезмерная бравада подозрительна. И еще я думаю, что нам пора ужинать. Une petite omelette, n'est ce pas?[194] А потом, часов в девять, мы нанесем еще один визит.

— Куда?

— Сначала — ужин, Гастингс. И пока нам не подадут кофе, мы даже думать не будем об этом деле. Когда человек ест, мозг должен служить желудку.

И Пуаро сдержал свое слово. Мы отправились в маленький ресторанчик в Сохо, где его хорошо знали, и превосходно отужинали омлетом, камбалой, цыпленком и ромовой бабой, к которой Пуаро питал особую слабость.

Когда мы приступили к кофе, Пуаро дружески улыбнулся мне.

— Дорогой Гастингс, — сказал он. — Я завишу от вас гораздо больше, чем вы полагаете.

Признаюсь, его неожиданные слова смутили и обрадовали меня. Он никогда не говорил мне ничего подобного прежде. Иногда, в глубине души, я чувствовал себя уязвленным, потому что он делал все, чтобы поставить под сомнение мои умственные способности.

И хотя я был далек от мысли, что его собственные способности начали потихоньку угасать, мне вдруг пришло в голову, что моя помощь действительно нужна ему больше, чем ему казалось раньше.

— Да, — мечтательно продолжал он, — вы сами не сознаете, как это получается, но вы все чаще и чаще подсказываете мне правильный путь.

Я боялся верить своим ушам.

— Ну что вы, Пуаро, — пробормотал я. — Мне очень лестно… Вероятно, я так или иначе научился чему-то от вас…

Он отрицательно покачал головой.

— Mais non, се n'est pas са[195]. Вы ничему не научились.

— Как? — изумлённо спросил я.

— Не удивляйтесь. Все правильно. Никто ни у кого не должен учиться. Каждый человек должен развивать до предела свои возможности, а не копировать кого-то другого. Я не хочу, чтобы вы стали ухудшенным Пуаро. Я хочу, чтобы вы были непревзойденным Гастингсом! Впрочем, вы и есть непревзойденный Гастингс. Вы классически, совершенно нормальны.

— Нормален? Надеюсь, что да, — сказал я.

— Нет-нет, я о другом. Вы изумительно уравновешены. Вы — само здравомыслие. Понимаете, что это для меня значит? Когда преступник замышляет преступление, он непременно хочет обмануть. Кого же? Некоего нормального человека, образ которого имеется у него в голове. Возможно, такого существа вовсе нет в природе, и это математическая абстракция. Но вы приближаетесь к ней настолько близко, насколько это возможно. Бывают моменты, когда на вас нисходит вдохновение, когда вы поднимаетесь выше нормального уровня, моменты — надеюсь, вы поймете меня правильно — когда вы спускаетесь в самые таинственные глубины глупости, но в целом вы поразительно нормальны. В чем здесь моя выгода? Да в том, что в ваших мыслях я, как в зеркале, вижу то, во что преступник хочет заставить меня поверить. Это невероятно помогает мне и дает интереснейшие идеи.

Не могу сказать, чтобы я хорошо его понял. Мне показалось, что в его словах было мало лестного. Но, как бы то ни было, он поспешил рассеять мои сомнения.

— Я неудачно выразился, — быстро добавил он — Вы обладаете способностью понимать ход мысли преступника, чего мне не дано. Вы показываете мне, какой реакции ждет от меня преступник. Такая проницательность — редкий дар.

— Проницательность… — задумался я, — да, пожалуй, проницательность мне свойственна.

Я взглянул на него через стол. Он курил одну из своих тонких сигарет и смотрел на меня чуть ли не с обожанием.

— Се cher[196] Гастингс, — улыбнулся он — Я вами восхищаюсь.

Я был польщен, но сконфужен и решил поскорее перевести разговор на другую тему.

— Итак, — деловито сказал я, — вернемся к нашему делу.

— Eh bien — Пуаро откинул назад голову и, прищурив глаза, выпустил сигаретный дым.

— Je me pose des questions[197],— сказал он.

— Да? — с готовностью подхватил я.

— Вы, без сомнения, тоже?

— Конечно, — ответил я и, так же как и он, прищурившись и откинув голову, спросил: — Кто убил лорда Эджвера?

Пуаро немедленно открыл глаза, выпрямился и энергично затряс головой.

— Нет-нет. Ничего подобного. Разве это вопрос? Вы же не читатель детективного романа, который подозревает по очереди всех героев без разбора. Правда, однажды я и сам вынужден был так поступить. Но это был особый случай. Я вам о нем как-нибудь расскажу, потому что горжусь им. На чем мы остановились?

— На вопросах, которые вы себе задаете, — сухо отозвался я.

Меня так и подмывало сказать, что я необходим Пуаро исключительно как слушатель, перед которым он может хвастать, но я сдержался. Если ему захотелось порассуждать, пусть.

— Очевидно, пришла пора их выслушать, — сказал я.

Этой фразы было достаточно для его тщеславия. Он вновь откинулся на спинку кресла и с удовольствием начал:

— Первый вопрос мы уже обсуждали. Почему лорд Эджвер изменил свои взгляды на развод? По этому поводу у меня возникло несколько идей. Одну из них вы знаете.

Второй вопрос, который я себе задаю: что случилось с тем письмом? Кто был заинтересован в том, чтобы лорд Эджвер и его жена оставались формально связанными друг с другом?

Третий: что означало выражение его лица, которое вы заметили, обернувшись вчера утром при выходе из библиотеки? У вас есть на это ответ, Гастингс?

Я покачал головой.

— Нет, я в полном недоумении.

— Вы уверены, что вам не померещилось? Иногда, Гастингс, ваше воображение бывает un peu vif[198].

— Нет-нет, — энергично возразил я — Я уверен, что не ошибся.

— Bien[199]. В таком случае этот факт требует объяснения. А четвертый мой вопрос касается пенсне. Ни Сильвия Уилкинсон, ни Карлотта Адамс не носили очки. Что тогда эти очки дела ли в сумочке мисс Адамс?

И наконец, пятый вопрос. Кому и зачем понадобилось звонить в Чизвик Сильвии Уилкинсон?

Вот, друг мой, вопросы, которые не дают мне покоя. Если бы я мог на них ответить, то чувствовал бы себя гораздо лучше. Если бы мне всего лишь удалось создать теорию, более или менее их объясняющую, мое amour propre успокоилось бы.

— Есть еще и другие вопросы, — сказал я.

— Какие именно?

— Кто был инициатором розыгрыша? Где находилась Карлотта Адамс до и после десяти часов вечера? Кто такой Д., подаривший ей шкатулку?

— Это слишком очевидные вопросы, — заявил Пуаро. — Им недостает тонкости. Это лишь то, чего мы не знаем. Это вопросы, касающиеся фактов. О них мы можем узнать в любой момент. Мои же вопросы, Гастингс, — психологического порядка. Маленькие серые клеточки…

— Пуаро, — в отчаянии прервал его я, — вы говорили, что хотите нанести сегодня еще один визит?

Пуаро взглянул на часы.

— Вы правы, — сказал он — Надо позвонить и спросить, удобно ли нам сейчас прийти.

Он вышел и через несколько минут вернулся.

— Пойдемте, — сказал он. — Все в порядке.

— Куда мы направляемся? — спросил я.

— В Чизвик, к сэру Монтегю Корнеру. Мне хочется побольше узнать о том телефонном звонке.

Глава 15

Сэр Монтегю Корнер

Было около десяти часов, когда мы подъехали к дому сэра Монтегю Корнера в Чизвике, у реки. Это был большой дом, стоящий в глубине парка. Нас впустили в холл, отделанный изумительными панелями. В открытую справа дверь видна была столовая с длинным полированным столом, на котором горели свечи.

— Сюда, пожалуйста.

Дворецкий провел нас по широкой лестнице в большую комнату на втором этаже, окна которой выходили на реку.

— Мосье Эркюль Пуаро, — объявил дворецкий.

Это была красивая, благородных пропорций комната, и неяркие лампы под глухими абажурами придавали ей что-то старомодное. В одном углу у открытого окна стоял стол для игры в бридж, и вокруг него сидели четыре человека. Когда мы вошли, один из них поднялся нам навстречу.

— Счастлив познакомиться с вами, мосье Пуаро.

Я с интересом посмотрел на сэра Монтегю Корнера. У него было характерное еврейское лицо, очень маленькие умные глаза и хорошо подобранная накладка. Он был невысокого роста — около ста семидесяти сантиметров. Держался сэр Монтегю просто.

— Позвольте представить вам мистера и миссис Уилдберн.

— Мы уже знакомы, — сказала миссис Уилдберн, одарив нас улыбкой.

— И мистера Росса.

Росс оказался молодым человеком лет двадцати двух, с симпатичным лицом и светлыми волосами.

— Я помешал вашей игре. Миллион извинений, — сказал Пуаро.

— Не беспокойтесь. Мы не успели начать. Мы как раз собирались сдавать карты. Кофе, мосье Пуаро?

Пуаро отказался от кофе, но когда был предложен коньяк, он согласился. Коньяк нам подали в старинных бокалах.

Пока мы его пили, сэр Монтегю занимал нас беседой.

Он говорил о японских гравюрах, китайских лаковых миниатюрах, персидских коврах, французских импрессионистах[200], о современной музыке и о теории Эйнштейна[201].

Окончив говорить, он благожелательно улыбнулся нам. Видно было, что он очень доволен своей лекцией. В полумраке комнаты он казался сказочным джинном, которого окружали изысканно красивые вещи.