Фрэнсис Дейви наклонился к ней и, взяв за обе руки, поднял ее на ноги, так, чтобы она стояла вровень с ним, глядя ему в глаза.

— Нет, — повторил викарий, — вы бы не умерли. Вы поехали бы со мной, как поедете сегодня.

Мэри пристально смотрела на священника, следя за его глазами. Они ничего не сказали ей — глаза оставались ясны и холодны, как и прежде, — но он держал ее за запястья крепкой хваткой и не думал отпускать.

— Вы ошибаетесь, — сказала Мэри. — Вы убили бы меня вчера, как убьете сейчас. Я не поеду с вами, мистер Дейви.

— Смерть или бесчестье? — спросил он, улыбаясь, и тонкая линия губ сломала маску его лица. — Я не ставлю вас перед таким выбором. Ваше представление о мире почерпнуто из старых книг, Мэри, где зло прячет хвост под плащом и извергает пламя из ноздрей. Вы доказали, что вы опасный противник, и я предпочитаю иметь вас на своей стороне. Видите, я воздал вам должное. Вы молоды, и в вас есть определенная грация, которую мне очень не хотелось бы разрушить. Кроме того, со временем мы соберем осколки нашей прежней дружбы, которая разбилась сегодня.

— Вы были правы, обращаясь со мной как с ребенком и дурой, мистер Дейви, — сказала Мэри. — Я была и тем, и другим с тех пор, как в тот ноябрьский вечер наткнулась на вас на пустоши. Дружба между нами была сплошной насмешкой и позором. Вы давали мне советы, когда на ваших руках еще не высохла кровь невинного человека. Мой дядя по крайней мере был честен; пьяный или трезвый, он болтал о своих преступлениях на весь мир, и по ночам они ему снились — к его ужасу. Но вы — вы носите одежду священника, чтобы укрыться от подозрений; вы прячетесь за крестом. Вы говорите мне о дружбе…

— Ваш бунт и ваше отвращение тем более мне нравятся, Мэри Йеллан, — ответил он. — В вас есть проблески огня, которым обладали женщины былых времен. Вашим обществом не следует пренебрегать. Вот что, давайте оставим религию за рамками нашей дискуссии. Когда вы узнаете меня получше, мы к ней вернемся, и я расскажу вам, как искал спасения от самого себя в христианстве и обнаружил, что оно выстроено на ненависти, зависти и жадности — на всех атрибутах цивилизации, сотворенной человеком, тогда как старое языческое варварство было голым и чистым. Душа моя отвратилась… Бедная Мэри, вы обеими ногами стоите в девятнадцатом веке, и ваше смущенное личико, похожее на лицо сбитого с толку фавна, смотрит на меня, признающего, что я урод, позорящий ваш уютный маленький мир. Вы готовы? Ваш плащ висит в прихожей, и я жду.

Мэри прижалась к стене, глядя на часы; но викарий по-прежнему держал ее запястья и стиснул их еще сильнее.

— Поймите меня, — ласково сказал он, — дом пуст, вы это знаете, и жалкую вульгарность ваших криков никто не услышит. Добрая Ханна у себя дома, у своего очага, по другую сторону от церкви. Я сильнее, чем вы думаете. Бедный белый хорек выглядит достаточно хрупким и вводит вас в заблуждение, не так ли? Но ваш дядя знал мою силу. Ради собственного спокойствия я не хочу причинить вам боль, Мэри Йеллан, не хочу испортить ту малую толику красоты, которой вы обладаете. Но мне придется это сделать, если вы будете сопротивляться. Ну же, где тот дух приключений, который стал частью вашей натуры? Где ваши смелость и отвага?

По тому, как викарий смотрел на часы, она видела, что он, должно быть, уже почти исчерпал свой запас времени. Он умело скрывал свое нетерпение, но оно чувствовалось в блеске его глаз и в плотно сжатых губах. Была половина девятого, и Джем, видимо, уже поговорил с кузнецом из Уорлеггана. Их отделяло от него миль двенадцать, не больше. И Джем был не такой дурак, как Мэри до сегодняшнего дня. Она прикинула, каковы шансы на поражение и на успех. Если сейчас она отправится с Фрэнсисом Дейви, то станет для него обузой и затормозит его передвижение: это неизбежно, и он, должно быть, сознательно идет на этот риск. Погоня будет следовать за ним по пятам; и в конце концов ее присутствие выдаст его. А если Мэри откажется — ну что ж, тогда в лучшем случае у нее в сердце будет нож, ибо этот человек не станет обременять себя раненой спутницей, как бы он ей ни льстил.

Викарий назвал ее отважной и одержимой духом приключений. Что ж, он увидит, куда заведет ее смелость, поймет, что она не хуже него может рисковать жизнью. Если священник безумен — а Мэри была уверена, что это так, — что ж, тогда его безумие навлечет на него погибель; если же он не сумасшедший, она опять станет тем самым камнем преткновения, которым была для него с самого начала, противопоставив свой девичий ум его изощренному мозгу. На ее стороне правота и вера в Бога, а он — отверженный в аду, который создал себе сам.

И Мэри улыбнулась и посмотрела ему в глаза, приняв решение.

— Я поеду с вами, мистер Дейви, — ответила она, — но я окажусь для вас бельмом на глазу и камнем под ногами. В конце концов вы об этом пожалеете.

— Поедемте, как враг или как друг — мне все равно, — ответил он. — Если вы станете жерновом у меня на шее, то только больше мне будете нравиться. Вы скоро отбросите свою манерность и все те жалкие побрякушки цивилизации, которые впитали с детства. Я научу вас жить, Мэри Йеллан, так, как мужчины и женщины не живут уже четыре тысячи лет, если не больше.

— Вы увидите, что нам с вами не по дороге, мистер Дейви.

— Дорога? А кто говорит о дороге? Мы поедем по пустошам и холмам и будем ступать по граниту и вереску, как друиды до нас.

Мэри могла бы рассмеяться ему в лицо, но викарий открыл перед нею дверь, и она насмешливо поклонилась ему, выходя в коридор. Девушка была переполнена бешеным духом приключений, она не боялась его и не боялась ночи. Все это не имело значения, потому что человек, которого она любила, был свободен и не запятнан кровью. Мэри могла любить его не стыдясь и кричать об этом, если бы захотела; она знала, что он для нее сделал, и знала, что он опять придет к ней. Мэри представила себе, как услышит, что Джем скачет по дороге вдогонку за ними, и услышит его окрик и победный клич.

Фрэнсис Дейви привел Мэри в конюшню, где стояли оседланные лошади. К этому она не была готова.

— Разве вы не собираетесь взять двуколку?

— А разве вы и так не достаточно большая обуза, без всякого багажа? — ответил викарий. — Нет, Мэри, мы должны путешествовать легко и свободно. Вы можете ездить верхом; всякая женщина, рожденная на ферме, умеет это делать. А я буду держать вашу уздечку. Увы, быстроты я не могу вам обещать, ибо гнедой сегодня хорошо поездил и теперь мало на что способен; ну, а серый, как вам известно, хромает и не покроет большого расстояния. Ах, Беспокойный, ты и не знаешь, но в этом отъезде наполовину виноват ты. Когда ты потерял гвоздь в вереске, то этим предал своего хозяина. В наказание тебе придется нести на своей спине женщину.

Ночь выдалась темная, воздух был пропитан сыростью, а ветер — пронизывающий. Небо сплошь затянуло низкими облаками, закрывшими луну. Их путь не будет освещен, и лошади будут передвигаться в темноте. Казалось, все складывается против Мэри, и сама ночь благоволит викарию из Олтернана. Мэри взобралась в седло, раздумывая, удастся ли ей криком и отчаянным призывом на помощь разбудить спящую деревню, но как только в ее мозгу мелькнула эта мысль, она почувствовала, что его рука вдевает ее ногу в стремя. Взглянув на своего спутника, она заметила блеск стали под его накидкой; он поднял голову и улыбнулся.

— Что за глупости приходят вам в голову, Мэри, — сказал он. — В Олтернане рано ложатся спать, и к тому времени, как мои соседи поднялись бы с постели и протерли глаза, я был бы уже далеко на пустоши, а вы — вы лежали бы ничком на длинной мокрой траве вместо подушки, лишенная вашей юности и красоты. Ну же: если у вас мерзнут руки и ноги, езда согреет их, и Беспокойный хорошо понесет вас.

Мэри ничего не сказала, но взяла поводья. Теперь она зашла слишком далеко в своей азартной игре и должна довести ее до конца.

Викарий сел на гнедого, к которому серый был привязан за уздечку, и они отправились в свое фантастическое путешествие, как два пилигрима.

Когда они проехали мимо безмолвной церкви, темной и уединенной, и она осталась позади, викарий широким жестом снял свою черную широкополую шляпу и обнажил голову.

— Жаль, что вы не слышали моих проповедей, — мягко сказал он. — Прихожане сидели на скамьях, словно овцы, в точности как я их нарисовал, с разинутыми ртами и спящими душами. Церковь была крышей у них над головой, с четырьмя каменными стенами, и только потому, что когда-то ее благословили человеческие руки, эти идиоты считали ее святой. Они не знают, что под ее фундаментом лежат кости их языческих предков, что на старых гранитных алтарях совершались жертвоприношения еще задолго до того, как Христос умер на своем кресте. Я стоял в церкви в полночь, Мэри, и слушал тишину. Есть шорох в воздухе и шепот беспокойства, которое зародилось глубоко в земле и не знает ничего о церкви и об Олтернане.

Его слова нашли отклик в душе Мэри и перенесли ее назад, в темный коридор трактира «Ямайка». Она вспомнила, как стояла там рядом с лежащим на земле мертвым дядей, и от стен исходило ощущение ужаса, причем застарелого. Его смерть — ничто, это всего лишь повторение того, что было прежде, в давно прошедшие времена, когда на холме, на котором сегодня стоит «Ямайка», не было ничего, кроме вереска и камня. Мэри вспомнила, как задрожала, будто ее коснулась холодная, нечеловеческая рука; она и теперь дрожала, глядя на Фрэнсиса Дейви с его белыми волосами и глазами, глазами, которые смотрели в прошлое.

Они доехали до границы пустоши и до проселочной дороги, ведущей к броду, и двинулись дальше, через ручей, в огромное черное сердце пустоши, где не было ни дорог, ни тропинок, а только пучки жесткой травы и мертвый вереск. То и дело лошади спотыкались о камни или увязали в мягкой земле, окаймляющей болота, но Фрэнсис Дейви находил дорогу, как ястреб в небе, мгновение помедлив и вглядевшись в траву внизу, он затем опять сворачивал и углублялся на твердую почву.