И тут она словно очнулась. Куда он пошел? Что собирается делать? Она не уловила смысл его последних слов. А что, если он пошел за полицией? В таком случае…

Она порывисто поднялась и позвонила. Как обычно, Квентин тут же явился.

— Вы звонили, мадам?

— Да. Входите, пожалуйста, и закройте дверь.

Дворецкий повиновался. Миссис Сен-Винсент некоторое время молчала и пытливо на него смотрела.

Она думала: «Он был добр ко мне — никто не знает, насколько добр. Дети никогда этого не поймут. Конечно же, то что говорил Руперт абсолютно нелепо, но вдруг… вдруг в этом что-то есть? Кто знает, где тут правда, а где вымысел. И все же я должна ему сказать! — в благодарность за его доброту!»

Покраснев от волнения, миссис Сен-Винсент заговорила срывающимся голосом:

— Квентин, мистер Руперт только что вернулся. Он был в Кингс Чевиот — или, вернее, в деревне, которая там неподалеку…

Она замолчала, отметив, как он вдруг вздрогнул, — она застала его врасплох.

— Он видел там кое-кого, — продолжала она, выделив последние слова, и в голове ее мелькнуло:

«Теперь он будет начеку. Я предупредила его».

После мгновенного замешательства Квентин снова принял свой обычный невозмутимый вид, но его глаза остро и внимательно смотрели ей прямо в лицо, в них было что-то такое, чего она до сих пор не замечала. Это были глаза мужчины, а не слуги.

Некоторое время помолчав, он произнес:

— Зачем вы рассказываете мне это, миссис Сен-Винсент? — Голос его тоже как-то неуловимо изменился.

Она не успела ответить, так как в это время дверь распахнулась и в комнату ворвался Руперт. Следом за ним вошел средних лет человек с небольшими бакенбардами, своей степенностью напоминавший архиепископа. Квентин!

— Вот он, — доложил Руперт. — Настоящий Квентин. Я оставил его в такси. А теперь, Квентин, посмотрите на этого человека и скажите: это Самюэль Лоу?

Для Руперта это был момент триумфа. Но торжество его было недолгим, почти сразу же он почувствовал, что что-то не так. Настоящий Квентин выглядел каким-то смущенным и, похоже, чувствовал себя в высшей степени неуютно, между тем как другой улыбался широкой довольной улыбкой.

Он хлопнул своего смущенного двойника по спине:

— Все в порядке, Квентин. Я полагаю, этого кота когда-то все-таки пришлось бы вытащить из мешка. Можешь рассказать им, кто я такой.

Незнакомец важно расправил плечи.

— Это, — провозгласил он тоном, полным упрека, — это мой хозяин, лорд Листердейл, сэр.

В следующий момент события приняли другой оборот: от петушиной самоуверенности Руперта не осталось и следа. Он еще не осознал, что же случилось на самом деле: так и стоял с раскрытым ртом, когда почувствовал, как его мягко выпроваживают из комнаты, и дружелюбный, но довольно-таки фамильярный голос говорит:

— Все в порядке, мой мальчик. Все живы и невредимы. Но я хочу поговорить с твоей матерью. Ты молодец — вывел-таки меня на чистую воду.

Руперт тупо уставился на захлопнувшуюся за его спиной дверь. Настоящий Квентин стоял рядом с ним и вполголоса объяснял, почему все так получилось — речь его лилась плавно и чинно. А в комнате лорд Листердейл вплотную приблизился к миссис Сен-Винсент:

— Позвольте мне попытаться все вам объяснить! Всю свою жизнь я был невероятным эгоистом — и однажды я понял это. Понял, что должен попробовать хоть немного исправиться. Свое превращение в альтруиста[14] я начал с того, что принялся посылать деньги во всякие сомнительные благотворительные комитеты. Но потом почувствовал, что надо что-то предпринять самому… Я всегда сочувствовал тем, кто разорился в результате каких-то неурядиц, — для этих людей что-то просить как нож острый. У меня в Лондоне несколько домов. И однажды мне пришла в голову идея — сдать свои особняки людям, которые в них нуждаются и сумеют по достоинству их оценить. Молодые пары, только начинающие свой жизненный путь, вдовы с детьми, которые в результате финансовых проблем потеряли место под солнцем… Квентин был для меня не просто дворецким — он был моим другом. Однажды у меня появилась идея о перевоплощении в дворецкого: я тут же обсудил это с Квентином и постарался придать себе максимальное с ним сходство. Я всегда любил розыгрыши, и это мне неплохо удавалось.

Когда после моего исчезновения поднялась суета, я организовал письмо из Восточной Африки — в нем я давал подробные инструкции своему кузену Морису Карфаксу. Вот и все, пожалуй, — неуверенным тоном закончил он.

Во взгляде, устремленном на миссис Сен-Винсент, была мольба. Леди Сен-Винсент встретила его взгляд спокойно.

— Это была добрая затея, — сказала она. — Очень необычная. Но она делает вам честь. Я бесконечно вам благодарна. Но вы же понимаете, что мы не сможем больше здесь оставаться?

— Я так и знал, — сказал он. — Гордость не позволит вам принять то, что вы, возможно, называете про себя «благотворительностью».

— А разве это не благотворительность? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Потому что я прошу кое-что взамен.

— Что именно?

— Если быть точным, то все. — В его голосе зазвенел металл, это был голос человека, привыкшего повелевать. — Когда мне было двадцать три года, — продолжал он, — я очень любил одну девушку. Мы поженились. Через год она умерла. С тех пор я очень одинок. Все это время я мечтал встретить женщину своей мечты.

— Разве я похожа на нее? — тихо спросила она. — Я уже стара, и эти морщины…

Он рассмеялся.

— Стара? Да вы гораздо моложе своих детей. Кто действительно стар, так это я.

Теперь рассмеялась она, и в этом смехе звучал нежный протест.

— Вы? Да вы до сих пор настоящий мальчишка. Мальчишка, у которого в крови страсть к лицедейству…

Она протянула ему обе руки, и он осторожно сжал их в своих ладонях.

Коттедж «Соловей»

— До свидания, дорогая.

— До свидания, любимый.

Алике Мартин стояла, прислонясь к маленькой, грубо сколоченной калитке, и смотрела вслед мужу, который отправился в деревню.

Вот он дошел до поворота дороги и исчез из виду, а Алике все оставалась в той же позе, рассеянно поправляя прядь роскошных каштановых волос, то и дело падавшую ей на лицо.

Глаза ее были задумчивыми и мечтательными.

Алике Мартин не блистала красотой, да и хорошенькой, строго говоря, ее вряд ли бы кто назвал. Но ее лицо, лицо женщины уже не первой молодости, светилось таким счастьем и нежностью, что ее бывшие сослуживцы едва ли узнали бы в ней прежнюю Алике Кинг, всегда безупречно аккуратную, деловитую, порой чуть резкую и начисто лишенную воображения.

Она закончила престижную школу. Пятнадцать лет, с восемнадцати до тридцати трех, она зарабатывала себе на жизнь стенографией и машинописью, а в течение семи лет из этих пятнадцати содержала еще и больную мать. Эта борьба за существование придала ее нежному девичьему лицу некоторую сухость и жесткость.

Правда, в ее жизни было и что-то вроде романа — с Диком Виндифордом, с которым они вместе работали. Несмотря на всю свою рассудительность, она была настоящей женщиной и сразу почувствовала, что нравится ему, хотя внешне их отношения были чисто дружескими. Из своего скудного жалованья Дик еще каким-то образом умудрялся оплачивать учебу младшего брата. В то время он не мог и думать о женитьбе.

Совершенно неожиданно пришло избавление от нудной, выматывающей работы. Умерла дальняя родственница Алике, завещав ей все свои деньги — несколько тысяч фунтов, приносивших двести фунтов ежегодно. Для Алике это означало полную свободу и независимость. Теперь им с Диком можно было пожениться.

Но Дик повел себя как-то странно. Он и раньше никогда прямо не говорил ей о своей любви; теперь же он, казалось, еще больше страшился как-то себя выдать, избегал ее, стал замкнутым и угрюмым. Алике сразу поняла причину: гордость и щепетильность не позволяли ему просить ее стать его женой. Она ведь стала богатой невестой… Несмотря на эти чудачества, он нравился ей ничуть не меньше, и она уже готова была сама решиться на первый шаг, но тут грянула вторая в ее жизни неожиданность.

В гостях у подруги она познакомилась с Джеральдом Мартином. И он сразу же влюбился в нее, и уже через неделю состоялась их помолвка. Алике, которая считала себя «неспособной на всякие безумства», буквально потеряла голову.

Сама уже того не желая, она разбудила ревность в сердце Дика Виндифорда. Он пришел к ней и, задыхаясь от гнева, выкрикнул:

— Он… он совершенно чужой тебе человек! Ты о нем ничего не знаешь!

— Я знаю, что люблю его.

— Как ты можешь знать, — ведь ты знакома с ним всего неделю!

— Не каждому нужно одиннадцать лет, чтобы убедиться, что он влюблен в девушку! — рассердилась Алике.

Он побледнел.

— Я полюбил тебя с первой же нашей встречи. Я думал, что и ты любишь меня.

— Я тоже так думала, — призналась Алике. — Но я думала так потому, что не знала, что такое любовь.

Дик просил, умолял, даже угрожал — угрожал сопернику, занявшему его место. Алике была поражена — за внешней сдержанностью таилась такая страстная натура… А она-то воображала, что прекрасно знает беднягу Дика.

И в это солнечное утро, прислонясь к калитке, она вспомнила тот их разговор. Она уже месяц как была замужем и чувствовала себя совершенно счастливой. Однако, когда муж, которого она просто обожала, уходил из дому, ее охватывало какое-то неясное беспокойство. И причиной этому был Дик Виндифорд.

В течение этого месяца ей трижды снился один и тот же сон: ее муж лежит мертвый, а рядом с ним стоит Дик Виндифорд, и она точно знает, что это он нанес роковой удар. Но самое ужасное было в том, что она радовалась смерти мужа. В порыве благодарности она протягивала руки убийце, благодарила его. Сон всегда кончался одинаково: Дик заключает ее в объятия.