Никто ничего не ответил. То, что радист не знает свои координаты, не имеет никакого значения. Мы вступили в непосредственный контакт с ним, вот что главное. Рейберн кинулся в переднюю часть центрального поста. Я услышал, как он разговаривает по телефону с вахтенным на верхнем мостике.

— Вы говорили по поводу аэростатов. Тех, что на станции «Зет», — обратился ко мне Суонсон. — Какие они, незакрепленные или привязные?

— И те и другие.

— Как работают привязные?

— Прикреплены к лебедке нейлоновым тросом, размеченным на сотни и тысячи футов.

— Попросим их поднять привязной шар на высоту пяти тысяч футов, — решил Суонсон. — И вдобавок пустить сигнальные ракеты. Если они находятся в радиусе тридцати или сорока миль, мы увидим ракеты. Определив их высоту и сделав поправку на снос ветром, мы довольно точно определим расстояние... В чем дело, Браун? — спросил командир оператора, которого Забринский называл Кудрявым.

— Снова передают, — произнес Кудрявый. — Сигнал прерывистый, затухающий. «Ради Бога, торопитесь». Так и написали. Два раза повторили: «Ради Бога, торопитесь».

— Передайте вот это. — И Суонсон продиктовал радиограмму относительно аэростатов. — Только помедленнее.

Кивнув, Кудрявый начал передачу. В рубку вбежал Рейберн.

— Луна еще не зашла, — проговорил он торопливо, обращаясь к Суонсону. — Примерно на один-два градуса над горизонтом. Я захвачу на мостик секстант и возьму ее высоту. Велите им сделать то же самое. Таким образом мы получим разность широт. Зная, что станция находится по пеленгу сорок пять градусов, сумеем определить ее координаты с точностью до мили.

— Стоит попробовать, — отозвался командир субмарины и продиктовал Брауну еще одно сообщение.

Следом за первым Браун передал и второе. Ответа мы ждали целых десять минут. Я посмотрел на присутствующих и понял, что мысленно они не здесь, а за много миль отсюда. И они и я представляли себе, что находимся там, где дрейфующая станция.

Браун снова начал было писать, но вскоре перестал. Голос его звучал по-прежнему деловито, однако в нем слышались усталые нотки:

— «Аэростаты сгорели. Луна не наблюдается».

— «Луна не наблюдается», — повторил Рейберн, не скрывая разочарования. — Вот чертовщина! Должно быть, большая облачность. А может, пурга метет.

— Ни в коем случае, — возразил я. — На полюсе не бывает таких резких колебаний погодных условий. Метео-обстановка остается неизменной на площади в пятьдесят тысяч квадратных миль. Луна зашла. Для них, я имею в виду. Последнее счислимое место они определили на глазок. Причем весьма неточно. Должно быть, станция находится самое малое на сто миль дальше к норд-осту, чем мы рассчитывали.

— Выясните, нет ли у них сигнальных ракет, — обра-тился к Брауну Суонсон.

— Можно попробовать, — заметил я. — Только это будет напрасной тратой времени. Если зимовщики находятся так далеко, как я предполагаю, мы их не увидим.

— Но ведь попытка не пытка, — возразил Суонсон.

— Начинаю терять контакт, сэр, — доложил Браун. — Написали что-то насчет продовольствия, но конец не расслышал.

— Пусть запустят сигнальные ракеты, если они у них есть, — скомандовал Суонсон. — Живее, пока не потеряли связь.

Четыре раза повторял депешу Браун, прежде чем получил ответ.

— Радист сообщает: «Две минуты», — произнес Браун. — Или этот малый рехнулся, или же аккумулятор сдох. «Две минуты» — это все, что он написал.

Ни слова не говоря, Суонсон кивнул и вышел из радио-рубки. Я последовал за ним. Надев канадки и захватив бинокли, мы поднялись на верхний мостик. После тепла и уюта центрального поста стужа показалась невыносимой, а ледяные иголки острее, чем прежде. Сняв колпак с репитера гирокомпаса, командир корабля установил пеленгатор на 45° и сообщил вахтенным, куда нужно смотреть и что они должны увидеть.

Прошла одна, две, пять минут. Я вглядывался в наполненную льдом темноту так напряженно, что заболели глаза; незащищенные участки лица совсем ничего не ощущали. Я знал, что когда отниму от глаз окуляры, то сдеру с лица и лоскутья кожи.

Зазвонил телефон. Суонсон опустил бинокль, и вокруг его глаз образовались два кровоточащих кольца. Но он, казалось, ничего не ощущал: боль придет позднее. Выслушав краткое сообщение, он повесил трубку.

— Звонили из радиорубки, — сообщил он. — Спускаемся вниз. Все до единого. Ракеты выпущены три минуты назад.

Мы спустились в центральный пост. Заметив в стекле прибора свое отражение, командир покачал головой.

— Должно быть, у них есть какое-то укрытие, — спокойно проговорил он. — Не иначе. Какое-то строение уцелело. Иначе они давно бы отдали концы. — Войдя в радио-рубку, офицер поинтересовался: — Контакт поддерживаете?

— Ага, — отозвался Забринский. — То исчезает, то появляется. Странное дело. Обычно, когда батарея садится, сигнал слабеет, пока не пропадает совсем. Но этот парень все время выходит с нами на связь. Что за чертовщина?

— Может, у него и батарей-то не осталось, — предположил я. — Может, крутят генератор вручную, а силенок-то нет.

— Все может быть, — согласился Забринский. — Прочти командиру последнюю депешу, Кудрявый.

— «Много засов нам не выбежать», — читал Браун. — Такой вот текст сообщения. Скорее всего его следует понимать так: «Много часов нам не выдержать». Как иначе?

Мельком глянув на меня, Суонсон отвернулся. Я никому не говорил, что начальник станции был моим братом, да и он, я уверен, не говорил. Обратившись к Брауну, командир корабля сказал:

— Сверьте с ним часы. Пусть они подают позывные в течение пяти минут в начале каждого часа. Сообщите, что мы свяжемся с ними через шесть часов, самое позднее. А может, и через четыре. Забринский, насколько точно определен пеленг?

— Абсолютно точно, командир. Я несколько раз проверял. Ровно сорок пять градусов.

Выйдя из радиорубки в центральный пост, Суонсон заметил:

— На станции луну не видят. Если верить доктору Карпентеру, что погодные условия повсюду одинаковы, выходит, луна у них находится ниже горизонта. Зная высоту луны и пеленг, можно определить минимальное расстояние до станции?

— Миль сто, как и предположил доктор Карпентер, — ответил, произведя расчеты, штурман. — Самое малое.

— Хорошо. Мы погружаемся и следуем курсом сорок градусов. Таким образом мы не очень отклонимся от общего направления на станцию, зато сумеем надежно определить ее позицию по крюйс-пеленгу. Пройдем подо льдом ровно сто миль и попробуем отыскать еще одно разводье. Старший офицер, подготовиться к погружению. — Улыбнувшись мне, Суонсон продолжал рассуждать: — Имея два крюйс-пеленга и зная точную длину базовой линии, мы определим позицию станции с ошибкой не больше сотни ярдов.

— Как же вы собираетесь измерить расстояние в сто миль подо льдом? Да еще точно?

— За меня это сделает компьютер системы инерционной навигации. Вы даже не поверите, насколько точен этот прибор. Я смогу погрузиться со своим «Дельфином» вблизи восточного побережья Соединенных Штатов и всплыть в восточной части Средиземного моря в радиусе нескольких сотен ярдов от пункта назначения. А если расстояние всего сотня миль, то погрешность не превысит и двадцати ярдов.

Через пять минут после того как антенны были убраны, а люки задраены, «Дельфин», погрузившись на достаточную глубину, уже шел новым курсом. Оба рулевых на посту погружения и всплытия сидели сложа руки и курили: вместо них работал гирорулевой, подключенный к системе инерционного кораблевождения. Он удерживал субмарину на курсе гораздо точнее, чем это под силу человеку. Я впервые ощутил под ногами дрожь корпуса. «Много часов нам не выдержать», — гласила радиограмма, поэтому «Дельфин» шел полным ходом.

В то утро я не покидал центральный пост. Почти все время заглядывал через плечо доктора Бенсона. Отдежурив положенные пять минут в лазарете в ожидании больных, которые так и не появились, корабельный врач сидел у своего ледомера. От того, что показывает прибор, зависели жизнь и смерть уцелевших зимовщиков. Следовало отыскать еще одну полынью, чтобы взять крюйс-пеленг станции. Не будет полыньи, не получим и крюйс-пеленга, а без крюйс-пеленга нет надежды засечь станцию «Зет». В который раз я ломал себе голову над вопросом: сколько же человек осталось в живых после пожара? Судя по спокойному отчаянию, которым были проникнуты отправленные неумелой рукой депеши, принятые Брауном и Забринским, уцелели немногие.

Кривая, вычерчиваемая самописцем ледомера, не вселяла особых надежд. Судя по всему, толщина льда достигала десяти футов и более. Несколько раз перо опускалось на тридцать, а то и сорок футов, а однажды едва не выскочило за пределы бумажной ленты: мы оказались под подводным ледяным хребтом толщиной самое малое в сто пятьдесят футов. Я попытался представить себе то адское давление, какое возникло при нагромождении ледяныхполей с торосистыми грядами, в результате которого лед опустился на такую глубину, но воображение оказалось бессильным справиться с подобной задачей.

На протяжении восьмидесяти миль лишь дважды перо самописца провело тонкую черную линию, означавшую, что толщина льда над головой у нас незначительна. В первой полынье мог бы уместиться тазик, но только не субмарина. Да и вторая была вряд ли намного больше.

Около полудня вибрация корпуса прекратилась: Суонсон приказал сбавить ход до крейсерского. Обратившись к Бенсону, он спросил:

— Какая у нас картинка вырисовывается?

— Отвратительная. Все время тяжелый лед.

— Не появится же полынья по заказу, — рассудительно заметил Суонсон. — Мы почти добрались до места. Начнем поиск по координатной сетке. Пять миль на восток, пять — на запад, всякий раз продвигаясь на четверть мили севернее.

Поиск начался. Прошел час, два, три... Рейберн и его помощник не отходили от стола для прокладки, старательно отмечая на карте каждый маневр «Дельфина». Четыре часа пополудни. Приглушенные разговоры, которые вели собравшиеся в центральном посту, внезапно умолкли. Фраза: «Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый лед», которую время от времени произносил Бенсон, звучала все реже и все более уныло, лишь подчеркивая воцарившуюся гробовую тишину.