Неровная торосистая ледяная шапка производила впечатление чего-то нереального, неуловимого. То это было резкое, контрастное сочетание белых и черных цветов, то нечто призрачное, размытое, похожее на мираж, исчезающий в стылом безмолвии. Но это была не игра воображения, а поземка, которая неслась, подхваченная ледяным ветром, достигавшим подчас силы шквала и несшим с собой мириады острых ледяных иголок. Несмотря на то что мостик находился на высоте двадцати футов от поверхности льда, вихрь поднимался и туда. По правой стороне ограждения рубки с адским грохотом стучали частицы льда. В незащищенные участки кожи они врезались точно частицы песка, вылетающие из пескоструйного аппарата, находящегося на расстоянии руки. Но боль от впивающихся в кожу ледяных иголок была мгновенной. Похожий на осиный, укус каждой такой иголки сопровождался анестезирующим воздействием холода. Вскоре мы вовсе перестали их ощущать. Как только ветер ослабевал, грохот ледышек стихал. В такие минуты слышалось шуршание, словно бы производимое полчищами крыс: по твердой как железо поверхности полярной шапки неслись, царапая ее, частицы льда. Термометр на мостике показывал 21°F — 53°С мороза. Если бы мне пришлось подыскивать участок для строительства курорта, то здешние места я выбрал бы в самую последнюю очередь.

Мы с Ролингсом притопывали ногами, хлопали себя по бокам и все равно беспрестанно дрожали. Брезентовый обвес плохо защищал от ветра; очки покрывались инеем, их то и дело приходилось протирать. Лишь когда острые льдинки впивались в лицо, мы отворачивались и прекращали наблюдение за горизонтом. Неужели же из-за того, что не вовремя запотеют очки, может погибнуть горстка потерявших всякую надежду людей, затерянных среди этого стылого безмолвия? До рези в глазах мы вглядывались вдаль, но не смогли увидеть ни единого признака жизни. Все кругом точно вымерло.

После того как нас сменили, мы с Ролингсом поспешили вниз. Суонсон сидел на раскладном табурете рядом с радиорубкой. Стянув с себя верхнюю одежду, маску и защитные очки, я взял невесть откуда взявшуюся кружку дымящегося кофе и постарался не очень прыгать от боли: замерзшие руки и ноги начали отходить.

— Как это вы умудрились порезаться? — озабоченно спросил Суонсон. — На лбу у вас кровь.

— Кусочком льда ударило. — Я устал, и настроение у меня было подавленное. — Мы лишь напрасно теряем время. Если зимовщики лишились укрытия, они давно потеряли всякую связь по радио. Без продовольствия и палаток они смогли бы выжить лишь несколько часов. Ни Ролингса, ни меня не назовешь неженками, но через тридцать минут мы чуть концы не отдали.

— Не знаю, — задумчиво произнес Суонсон. — Вспомните Амундсена, Скотта, Пири. До полюсов они добрались пешком.

— Это люди совсем другой породы, командир. А может, им светило солнце. Могу сказать одно — мне и получаса не выдержать. А для иных и пятнадцати минут достаточно.

— Пусть дежурят по пятнадцать минут. — Суонсон посмотрел на меня бесстрастным взглядом: — Так вы не очень-то надеетесь на успех?

— Если зимовщики остались без всякого крова, вовсе не надеюсь.

— Вы же сами мне говорили, что на станции были железно-никелевые аккумуляторы, — заметил Суонсон. — По вашим словам, эти батареи сохраняют заряд несколько лет и в любых климатических условиях. Наверно, их-то и использовали зимовщики, когда несколько дней назад передали свой первый сигнал бедствия. Вряд ли аккумуляторы успели разрядиться.

Поняв, что имеет в виду Суонсон, я промолчал. Дело не в аккумуляторах, а в людях. Люди погибли.

— Согласен, — спокойно продолжал офицер. — Мы действительно напрасно тратим время. Пожалуй, нам надо сматывать удочки и возвращаться на базу. Если не запеленгуем станцию, нам ее ни за что не отыскать.

— Возможно. Но вы забыли о предписании из Вашингтона, командир.

— Что вы имеете в виду?

— Разве вы не помните, что обязаны оказывать мне всяческую помощь и выполнять все мои указания, за исключением тех, которые могут оказаться опасными для корабля и его экипажа? В настоящее время никакой опасности вы не подвергаетесь. Если не удастся запеленговать станцию, я готов совершить вылазку в радиусе двадцати миль. Если никого не обнаружу, можно будет отыскать другую полынью и повторить поиск. Район поиска не так уж и велик. Хотя и небольшая, но надежда есть. Я готов оставаться здесь всю зиму, лишь бы отыскать станцию.

— И это называется не подвергать опасности жизнь моих людей? Это совершая вылазки по торосам в разгар зимы?

— О том, чтобы подвергать опасности жизнь ваших людей, не было и речи.

— Выходит, вы намерены искать станцию в одиночку? — Суонсон посмотрел себе под ноги и покачал головой: — Не знаю, что и сказать. Не то вы чокнутый, доктор Карпентер, не то единственный, кого и следовало послать на эту операцию. — Он со вздохом взглянул на меня: — То вы говорите, что нет никакой надежды, то заявляете, что готовы остаться здесь всю зиму. Вы меня извините, доктор, но у вас концы с концами не сходятся.

— Гордыня меня обуяла, — объяснил я. — Не люблю отказываться от дела, которое и начать еще не успел. Каково отношение американских моряков к таким вопросам — это мне неведомо.

Суонсон снова задумчиво посмотрел на меня. По его глазам я понял, что он верит мне не больше, чем муха пауку, пригласившему ее располагаться поудобнее. Американец с улыбкой сказал:

— Американских моряков не так-то просто вывести из себя, доктор Карпентер. Советую вам поспать пару часов, пока есть такая возможность. Если собираетесь идти пешком к Северному полюсу, вам это не помешает.

— А вы сами? Вы же всю ночь не сомкнули глаз.

— Я, пожалуй, подожду малость. — Кивнув в сторону радиорубки, он добавил: — Вдруг что-то новенькое сообщат.

— А что передает оператор? Сигнал вызова, и только?

— И еще просьбу сообщить свои координаты и пускать сигнальные ракеты, если есть такая возможность. Если что-то станет известно, тотчас дам вам знать. Спокойной ночи, доктор. Вернее, с добрым утром.

С трудом поднявшись, я направился в каюту Ганзена.

Царившая во время завтрака атмосфера в кают-компании была далеко не праздничной. За столом собрались все офицеры субмарины, за исключением дежурного офицера и вахтенного механика. Одни только что поднялись с коек, другие укладывались. Разговоров было почти не слышно. Даже заводной доктор Бенсон словно замкнулся в себе. И без слов было ясно: контакт с дрейфующей станцией не установлен. И это после пяти часов непрерывной работы! Всех охватило чувство тревоги и уныния; каждый сознавал, что вряд ли кто-то смог уцелеть на станции.

Ели не спеша, торопиться было некуда. Мало-помалу офицеры разбрелись, а доктор Бенсон ушел к себе в лазарет; командир минно-торпедной части лейтенант Миллс отправился проверять работу своих подчиненных, в течение последних двух суток трудившихся по двенадцать часов с целью устранить дефекты в неисправных торпедах. Третий офицер сменил Ганзена, еще трое отправились на боковую. В каюте осталось трое: Суонсон, Рейберн и я. Несмотря на то что командир корабля накануне не спал, у него был ясный взгляд хорошо отдохнувшего человека.

Едва стюард, Генри, принес еще один кофейник, в коридоре послышался топот ног, и в кают-компанию ворвался боцман. Дверь не слетела с петель лишь потому, что корабелы знают свое дело.

— Поймали! — закричал он, но затем, вспомнив, что нижним чинам, очутившимся в кают-компании, подобает соблюдать правила хорошего тона, поправился: — Мы их засекли, командир! Мы их засекли!

— Что! — мгновенно вскочил с места флегматичный с виду Суонсон.

— Мы установили радиоконтакт с дрейфующей станцией «Зет», сэр, — официально доложил Эллис.

Командир субмарины добрался до радиорубки раньше нас с Рейберном. Оба дежуривших оператора сидели приникнув к передатчикам. Один из них опустил голову, другой наклонил ее набок, словно в такой позе им было легче разобрать едва слышные сигналы, поступающие в головные телефоны. Один из них вновь и вновь машинально царапал на листке блокнота: DSY. Это был ответный позывной станции «Зет». Краешком глаза заметив командира корабля, он перестал записывать.

— Мы их поймали, командир. Сигнал очень слабый и неустойчивый, однако...

— Да плевать, что слабый! — забыв о субординации, воскликнул Рейберн. Как лейтенант ни старался унять возбуждение, в эту минуту он как никогда походил на школьника, «мотающего» уроки. — Пеленг! Вы ее запеленговали? Вот что важно!

Второй оператор вместе с креслом повернулся к говорившему. Я узнал в нем моего недавнего стража, Забринского. Радист с укором посмотрел на молодого офицера:

— Как же иначе, лейтенант! Первым делом и запеленговали. Сорок пять градусов, тютелька в тютельку. Иначе говоря, норд-ост.

— Спасибо, Забринский, — сухо проговорил Суонсон. — Сорок пять градусов и есть норд-ост. Как будто мы со штурманом не знаем. Координаты?

Пожав плечами, Забринский повернулся к напарнику — краснощекому, с бычьей шеей и сияющей лысиной:

— Что он сообщает, Кудрявый?

— Ничего. Абсолютно ничего, — произнес Кудрявый и посмотрел на Суонсона. — Раз двадцать я запрашивал его координаты. И все без толку. Выдает ответный позывной, и только. Вряд ли он нас слышит. Он, пожалуй, даже не знает, что мы его вызываем. Пишет непрерывно ответный, и все дела. Вероятно, забыл переключить рацию на прием.

— Это невозможно, — заявил Суонсон.

— С этим малым все возможно, — возразил Забринский. — Мы с Кудрявым сначала подумали, что сигнал слаб, потом решили, что оператор болен. Но мы ошиблись. Оказывается, радист-то он аховый, любитель, не иначе.

— Это можно определить? — поинтересовался Суонсон.

— Запросто... — Тут Забринский умолк и крепко вцепился в руку напарника.

— Слышу, — кивнул Кудрявый. И по-деловому добавил: — Радист сообщает: «Координаты неизвестны».