— Не так обидны поражения в Уимблдоне[62]? — заметил Пуаро.

— Я не имел в виду… — начал я.

Изящным жестом мой друг прервал мои извинения.

— Что до меня, — объявил он, — я хоть и не амфибия, как самолет бедняги Сетона, но я космополит[63]. И англичанами, как вам известно, я восхищаюсь глубоко и неизменно. Как основательно они, например, читают дневные газеты!

Мое внимание привлекли политические новости.

— Наш министр внутренних дел, кажется, попал в хорошую переделку, — заметил я со смешком.

— Бедняга! Ему приходится несладко. Так несладко, то он ищет помощи в самых невероятных местах.

Я удивленно посмотрел на него.

Чуть улыбаясь, Пуаро вынул из кармана свою утреннюю корреспонденцию, аккуратно перевязанную резинкой, вытащил из пачки одно письмо и перебросил его мне.

— Должно быть, не застало нас вчера, — заметил он.

Я пробежал его с радостным волнением.

— Но, Пуаро, — воскликнул я, — ведь это очень лестно!

— Вы думаете, мой друг?

— Он отзывается о ваших способностях в самых горячих выражениях.

— Он прав, — ответил Пуаро, скромно опуская глаза.

— Просит вас взять на себя расследование… называет это личным одолжением…

— Именно так. Вы можете не повторять мне все это. Дело в том, что я тоже прочел это письмо, мой милый Гастингс.

— Какая жалость! — воскликнул я. — Как раз когда мы собирались отдохнуть…

— О нет, calmez-vous[64], о том, чтобы уехать, не может быть и речи.

— Но ведь министр говорит, что дело не терпит отлагательства.

— Возможно, он прав… а может быть, и нет. Эти политические деятели так легко теряют голову: я своими глазами видел в палате депутатов в Париже…

— Так-то оно так, но нам все же следует приготовиться. Лондонский экспресс уже ушел, он отходит в двенадцать. А следующий…

— Да успокойтесь же, успокойтесь, Гастингс, умоляю вас. Вечные волнения, вечная суматоха. Мы не едем нынче в Лондон… и завтра тоже.

— Но ведь этот вызов…

— Не имеет ко мне никакого отношения. Я не служу в английской полиции. Меня просят заняться делом в качестве частного эксперта. Я отказываюсь.

— Отказываетесь?

— Ну, разумеется. Я отвечаю с безукоризненной вежливостью, приношу свои извинения, свои сожаления, объясняю, что очень сочувствую, но увы! Я удалился от дел, я конченый человек.

— Но это же неправда! — воскликнул я с жаром.

Пуаро потрепал меня по колену.

— Мой верный друг… преданный друг… К слову сказать, вы не так уж ошибаетесь. Голова у меня еще работает, как прежде, и метод и логика — все при мне. Но раз уж я ушел от дел, мой друг, то я ушел! Конец. Я не театральная звезда, которая десятки раз прощается с публикой. Я заявляю с полным беспристрастием: пусть испробует свои силы молодежь. Как знать, может быть, они чего-нибудь достигнут. Я в этом сомневаюсь, но это возможно. И уж во всяком случае, они вполне могут справиться с этим примитивным и нудным делом, которое волнует министра.

— Да, но какая честь, Пуаро!

— Что до меня, я выше этого. Министр внутренних дел, будучи человеком здравомыслящим, понимает, что все будет в порядке, если ему удастся заручиться моей помощью. Но что поделаешь? Ему не повезло. Эркюль Пуаро уже распутал свое последнее дело.

Я посмотрел на него. В глубине души я сожалел о его упорстве. Такое дело могло бы добавить новый блеск даже к его всемирной славе. В то же время я не мог не восхищаться его непреклонностью.

Неожиданно у меня мелькнула новая мысль.

— Одного не пойму, — усмехнувшись, проговорил я, — как вы не боитесь. Делать такие категорические заявления — это же попросту искушать богов.

— Не существует, — ответил он, — человека, который поколебал бы решение Эркюля Пуаро.

— Так-таки и не существует?

— Вы правы, mon ami, такими словами не следует бросаться. Ну та foi, я же не говорю, что, если пуля ударит в стену возле моей головы, я не стану разузнавать, в чем дело. В конце концов я человек.

Я улыбнулся. Дело в том, что за минуту до этого на террасу упал маленький камешек. Продолжая говорить, Пуаро наклонился и подобрал его.

— Да, всего лишь человек. И даже если этот человек сейчас вроде спящей собаки… Ну что ж! Собака может и проснуться. У вас ведь есть пословица: спящую собаку лучше не будить.

— Совершенно верно, — заметил я. — Надеюсь, если завтра утром вы обнаружите кинжал возле вашей подушки, преступнику не поздоровится.

Он кивнул, но как-то рассеянно.

К моему изумлению, он вдруг встал и спустился с террасы. В этот момент на дорожке показалась девушка, торопливо шагавшая в нашу сторону.

Мне показалось, что она недурна собой, впрочем, я не успел ее рассмотреть, так как мое внимание отвлек Пуаро. Он шел, не глядя под ноги, споткнулся о корень и упал. Мы с девушкой — Пуаро свалился у самых ее ног — помогли ему подняться. Я, разумеется, был занят только моим другом, однако краем глаза заметил темные волосы, озорнее личико и большие синие глаза.

— Тысяча извинений, — смущенно пробормотал Пуаро. — Мадемуазель, вы необычайно любезны. Я весьма сожалею… Уф-ф! Моя нога… какая боль! Нет, нет, ничего особенного, просто подвернулась лодыжка. Через несколько минут все будет в порядке. Но если бы вы помогли мне, Гастингс… вы, а вот с той стороны — мадемуазель, если она будет столь необыкновенно любезна. Я стыжусь просить ее об этом.

Мы с девушкой, поддерживая Пуаро с двух сторон, быстро втащили его на террасу и усадили в кресло. Я предложил сходить за доктором, но Пуаро категорически воспротивился.

— Говорю вам, это bagatelle. Просто подвернулась лодыжка. Минутку больно, и все уже прошло — Он поморщился. — Вы сами увидите, через одну маленькую минутку я обо всем забуду. Мадемуазель, я благодарен вам тысячу раз. Вы чрезвычайно любезны. Присядьте, прошу вас.

Девушка опустилась на стул.

— Это, конечно, не серьезно, — сказала она, — но показаться доктору не мешает.

— Мадемуазель, заверяю вас, все это пустяки. В вашем приятном обществе боль уже проходит.

Девушка рассмеялась.

— Вот и чудесно!

— А как насчет коктейля? — поинтересовался я. — Сейчас почти самое время.

— Ну что ж… — Она замялась. — Спасибо, с удовольствием.

— Мартини?

— Да, пожалуйста, сухое мартини.

Я вышел. Когда я возвратился, заказав коктейли, Пуаро с девушкой оживленно болтали.