Наступило утро, которого так боялась Констанция, настала минута расставания.

Чтобы заглушить шум отъезжающего экипажа, Констанция зарылась головой в подушки, разметав пышные тёмные волосы. Прошло несколько недель болезни и полнейшего одиночества. Констанция горела желанием вернуть себе здоровье и силы, чтобы, наконец, последовать за своим мужем через моря и океаны и вновь увидеть его. Но здоровье и силы вернулись, увы, весьма нескоро.

Она надеялась, что Сидней напишет ей перед отъеяг дом из Саутгемптона — одной строчки хватило бы, чтобы успокоить её страждущее сердце; но он не написал ни слова, и Констанция решила, что у него не оказалось времени. А между тем, корабль целых три дня простоял в порту после того, как офицеры и солдаты поднялись на борт. Сидней обещал переслать письмо с первой оказией, и одно такое письмо, написанное на Асунсьоне, она действительно получила; но его холодный и беззаботный тон больно ранил чувствительную Констанцию; пара же ласковых слов, вписанных в него, явно звучала неискренне и фальшиво.

— Он пишет мне так — прошептала Констанция, прижав к груди руку и чувствуя, как бешено колотится сердце. — А рядом с ним, быть может, эта женщина!

Она посмотрела на карту и увидела, как далеко-далеко в безбрежном океане затерян этот крошечный островок. Долгие месяцы прошли с той поры, как он побывал там; она знала, что теперь он должен быть уже в Индии, и надеялась, что наконец-то письма станут приходить регулярно. Но, увы, её чаяния не оправдались. Письмо, написанное ею в ответ, было длинным, нежным и страстным; она предлагала приехать в Индию, чтобы быть с ним, если он пришлёт денежный перевод. Но от Сиднея не было никаких вестей, и она невыразимо страдала, томясь в ожидании почтальона, а он так и не принёс ей ни одного письма!

И всё же Констанция не переставала писать, умоляя Сиднея ответить ей и уверяя, что по-прежнему любит его.

Мучительно тянулся год целый год показавшийся ей вечностью!

— А если Сидней погиб? — со страхом спрашивала себя Констанция, хотя и знала, что родственники его (те даже не подозревали о её существовании) не носят траура: ведь, случись такая трагедия, они бы непременно ходили в трауре. По наивности, она даже не подумала обратиться в штаб конногвардейского полка, где могла бы многое узнать о своём муже, причём и такое, что она отнюдь не стремилась бы выяснить.

И вновь её мучили мысли о мисс Дэшвуд; в памяти то и дело всплывали сотни неприятных мелочей, приобретая реальные и осязаемые очертания. Но однажды ей случайно попался на глаза номер «Индиа мэйл», и она узнала, что мисс Дэшвуд, её злой гений, вышла замуж за некоего майора Мильтона. Кроме того, сообщалось, что полк Сиднея «находится в настоящее время на марше», но эта фраза представилась ей странной и непонятной.

Деньги кончились, а немногие друзья Констанции были не богаче её самой. Драгоценности — бесценные подарки Сиднея — пришлось продать в первую очередь. Такая же участь постигла мебель её уютного домика, а затем и сам домик с садом прекрасных роз. Пришлось переехать в скромную квартиру на улице победнее. И вскоре Констанция Уоррен поняла, что ей придётся жить, не рассчитывая на помощь мужа. В течение пяти — вообразите! — пяти долгих лет она вела отчаянную борьбу за существование.

Одной даме, отправлявшейся в Индию, «требовалась молодая женщина в качестве гувернантки и спутницы».

В Индию! В Индию! Констанция на коленях молилась, чтобы выбор пал на неё. И молитва её оказалась услышана: из сотни писем дама отобрала три, а из них отдала предпочтение письму Констанции. Констанция умолчала о своём браке, но о нём говорило обручальное кольцо, которого она, храня любовь к Сиднею, никогда не снимала. Пришлось сказать, что она вдова.

Наконец после долгого путешествия она оказалась вдали от Англии, в великолепном доме европейского квартала Калькутты — в настоящем дворце посреди города дворцов, выходящем на эспланаду перед фортом Вильям. Констанция присматривала за болезненной, но славной девочкой, дочерью хозяев.

Где-то через месяц после её приезда хозяева решили навестить своих родственников в Мируте, в городе, где, как знала Констанция, был расквартирован полк Сиднея! В этом совпадении ей почудилась рука судьбы. Как она обрадовалась! Там-то она узнает страшную тайну его судьбы, ибо к этому времени ей удалось выяснить, что его имя в полку не значится. Но сердце подсказывало, что его, возможно, перевели в какой-нибудь другой полк.

«Если он жив, то стоит ли он моей любви?» — спрашивала себя Констанция, но всякий раз отгоняла мрачные мысли. С великой радостью отправилась она в путешествие по Гангу на речных пароходах и лодках до Джехангирабада, откуда им предстояло проехать порядка пятидесяти миль до места назначения в дилижансе.

По дороге пришлось заботиться ещё и о маленьком мальчике, ехавшем к родителям в Мирут вместе со служанкой-индианкой. Мальчик был удивительно красив: ямочки на пухлых щеках, карие глаза, вьющиеся золотые волосы, весёлая обворожительная улыбка. Что-то в его лице привлекло внимание Констанции, сердце её невольно вздрогнуло. Где она видела эти глаза?

Констанция ласково обняла ребенка, поцеловала его красивый открытый лоб, и тут её взгляд упал на кольцо, привязанное к его галстучку — простой синей ленте. На золотом кольце были выгравированы инициалы К. и С., и «узел верности» между ними. Это были инициалы её и мужа, Сидней никогда не снимал этого кольца. Констанция задрожала от волнения. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, и комната завертелась перед глазами. Всё же ей удалось совладать с собой, и она спросила:

— Дитя, позволь мне взглянуть на это кольцо! Удивлённый мальчуган протянул ей свою безделку.

Констанция осмотрела вещицу, и у неё не осталось и тени сомнения, что это то самое кольцо, которое она много лет назад так часто видела в Лондоне.

— Откуда оно у тебя?

— Это моего папы.

— Папы? А как тебя звать?

— Сидней.

— А дальше? — выдавила она из себя.

— Сидней Уоррен Мильтон.

— О, Господи! Но почему же тебя так назвали? Здесь какая-то тайна, но она скоро раскроется. Где ты родился, малютка Сидней?

— В Калькутте.

— Сколько же тебе лет?

— На следующий год мне будет семь.

— Семь лет… Какое странное у тебя имя!

— Это папино имя, — гордо и чуть-чуть раздражённо ответил мальчуган.

— А где жил твой папа до того, как приехал в Калькутту?

— Не знаю… во многих местах — как все солдаты.

— Он солдат?

— Мой папа — майор Мильтон и живёт в Мируте.

— Скоро я всё узнаю, — прошептала бедная Констанция, с ещё большей нежностью целуя мальчика.

Но, приехав в Мирут, она заболела и на несколько дней слегла в постели, снедаемая слабостью и жаром. По ночам она не могла сомкнуть глаз, наблюдая за красными светляками, вспыхивавшими за зелёными жалюзи, а днём её мучили странные, жуткие сны. У Констанции было лишь одно-единственное, жгучее желание — увидеть майора Мильтона и узнать от него о судьбе мужа. На пятый день, вечером 10 мая, она лежала на подушках, наблюдая, как лучи заходящего солнца падают на развалины мечетей и величественное надгробие Абу. В ту минуту, когда пушка крепости возвестила о заходе солнца, прислуга-индианка принесла визитную карточку, на которой было написано: «Майор Мильтон, штаб полка».

— Пусть майор войдёт! — проговорила Констанция упавшим голосом и дрожа от волнения: сейчас она узнает всё.

— Сюда, в спальню, мэм-сагиб? — удивилась индианка.

— Да… Скорей же!

Прислуга вышла, а Констанция, почувствовав прилив сил, соскочила с кровати, надела туфли, накинула на себя просторный кашемировый халат и села в бамбуковое кресло, трепеща от волнения. В зеркале напротив она увидела своё лицо, белое как мел. Дверь отворилась.

— Майор Мильтон, — послышался голос, заставивший её задрожать ещё сильнее. Одетый в полевую форму, со шлемом в руке, на пороге остановился её муж, который, казалось, не постарел ни на день. Он вздрогнул и застыл в замешательстве, точно вкопанный; ни на лице, ни во взгляде не изобразилось ничего, что хотя бы отдалённо походило на радость. Его облик был воплощением ужаса.

Годы промчались точно сон, и вот они снова вместе, эти двое, которых никакая человеческая сила так и не смогла разлучить. Нежность, печаль и упрёк на лице Констанции исчезли. Лицо её словно окаменело, глаза вспыхнули, полные губы сжались, а подбородок ещё сильнее прежнего выражал необычайную решимость,

— Ах, Констанция… Констанция, — с дрожью в голосе заговорил он. — Не знаю, что и сказать!

— Может быть, это и к лучшему, Сидней? — при одном только этом имени губы её задрожали. — Так ты и есть майор Мильтон, муж мисс Дэшвуд?

Наступила долгая пауза. Наконец Констанция сказала:

— Я не спрашиваю, почему ты так безжалостно бросил меня, но откуда взялось это имя — Мильтон?

— Я получил в наследство поместье. Оно так называется, и… Но ты, конечно, уже давно не любишь меня, Кон-^ станция?

— И ты же ещё смеешь говорить со мной таким укоризненным тоном?! — воскликнула она, и в глазах её сверкнула молния. Но затем, с мольбой обратив взор к небу, она прошептала — Боже мой! И это человек, ради которого я страдала все эти годы!

— Прости меня, Констанция! Ты теперь знаешь, что нет такого предательства, на которое не было бы способно сердце человеческое по своей слабости. И всё-таки я любил тебя, и любовь эта жива и доныне.

Констанция, ломая руки, спросила почти с былой нежностью:

— Так ты действительно когда-то любил меня, Сидней?

— Да, — ответил он и стал приближаться, но Констанция отпрянула от него.

— Тогда откуда в тебе такая жестокость?

— Не помню, кто написал: «Мы любим, полагая, что это и есть настоящее чувство, а потом вдруг встречаем другого человека, с которым, оказывается, действительно составляем целое, и тогда ничему уже нас не остановить».