— Письма не будет, — отрубил он. — Нью-Йорк этого не одобрит. У нас автономная система. Но вы можете рассчитывать на нашу негласную помощь. И на двадцать тысяч, если вам повезет. Да только вряд ли.

Я закурил и, откинувшись в кресле, пустил в потолок струйку дыма.

— Не будет? А почему не будет? Ведь вы так и не нашли те шарики. Хотя они и существовали, не так ли?

— Да, конечно же, черт бы их побрал, существовали! И если до сих пор существуют, то принадлежат нам. Но такого еще не было, чтобы двадцать тысяч пролежали двадцать лет спрятанными, а потом их кто-то нашел.

— Пусть будет по-вашему. Но я же рискую только своим временем.

Льютин стряхнул с сигары немного пепла и перевел взгляд на меня.

— Мне нравится ваша наглость, — сказал он, — даже если у вас не все дома. Но мы же большая организация. Допустим, я установлю за вами слежку. Что тогда?

— Тогда я проиграю. Я буду знать, что за мной следят. Слишком долго я играю в эти игры, чтоб проворонить такое. Я выйду из игры, расскажу про все, что знаю, полиции и пойду домой.

— Почему вы так сделаете?

— Потому что парня, который мог бы навести меня на след, — медленно проговорил я, — сегодня отправили на тот свет.

— Ну и ну!

— Не я отправил его на тот свет, — добавил я. Какое-то время мы молчали.

Потом Льютин сказал:

— Никакое письмо вам не нужно. Вы бы его даже не носили с собой. А после того, что вы мне сказали, я бы — и вы это, черт возьми, хорошо знаете — даже не рискнул дать вам письмо!

Я встал, усмехнулся и направился к двери. Льютин быстро поднялся, обежал вокруг стола и положил свою небольшую аккуратную ладонь на мою руку.

— Послушайте, я знаю, что вы псих. Но если вы все-таки доберетесь до них, возвратите их через наших парней. Нам так необходима реклама!

— Какого дьявола?! А на что я, по-вашему, живу? — процедил я.

— Двадцать пять тысяч.

— Уже не двадцать?

— Двадцать пять. Но все равно вы ненормальный. У Сайпа тех жемчужин никогда не было. Если бы он их имел, то уже давно договорился бы с кем-нибудь из нас.

— Хорошо, — сказал я. — У вас было вдоволь времени, чтоб создать об этом свое мнение.

Мы пожали друг другу руки, улыбнулись с видом двух умных людей, каждый из которых знает, что обвести его вокруг пальца еще никому не удавалось.

Когда я возвратился в свою контору, было без четверти пять. Я несколько раз опрокинул по маленькой, набил трубку и уселся, чтоб немного пошевелить мозгами. Но тут зазвонил телефон.

— Кармади? — спросил женский голос. Он был высокий, четкий, холодный. И незнакомый.

— Да.

— Вам надо встретиться с Рашем Меддером. Вы его знаете?

— Нет, — соврал я. — А зачем мне с ним встречаться? — В трубке неожиданно прозвучал звонкий, холодный как лед смех:

— Это связано с тем, что у одного парня разболелись ноги.

Послышались гудки. Я положил трубку, зажег спичку и сидел, уставившись в стену, пока пламя не обожгло мне пальцы.

Раш Меддер был «темная лошадка» среди мелких адвокатов из «Квори-Билдинг». Этакий мелкий продажный адвокатишка, который сразу прибегает на помощь, если кому-то нужно обеспечить фальшивое алиби. Меддер брался за все, что нехорошо пахло и на чем можно было погреть руки. Но я никогда не слыхал, чтоб он брался за столь серьезные дела, как, скажем, поджаривание пяток.

Глава 4

На Спринт-стрит заканчивался рабочий день. Такси неторопливо ехали вдоль тротуара, стенографистки спешили домой, трамваи попадали в пробки, а регулировщики почему-то не разрешали водителям сворачивать вправо.

«Квори-Билдинг» имел узкий фасад цвета сухой горчицы, а за стеклянной витриной около входа виднелся большой набор искусственных зубов. Указатель пестрел именами стоматологов, которые «не причиняют боли», людей, у которых можно было выучиться на курьера, просто именами и номерами без имен. Вот там и значилось: «Раш Меддер, адвокат. Комната 619».

Я вышел из тряского лифта без дверей, посмотрел на грязную плевательницу, стоявшую на загаженном резиновом коврике, прошел по коридору, пропахшему дымом и устланному окурками, и попробовал толкнуть ручку под узорчатым стеклом с номером 619. Дверь была заперта. Я постучал.

С той стороны стекла появилась тень, и дверь со скрипом открылась.

Передо мной стоял коренастый мужчина с мягким круглым подбородком, густыми черными бровями, жирной кожей на щеках и усами под Чарли Чена[6], отчего его лицо казалось еще жирнее.

Он протянул мне два желтых от никотина пальца.

— А-а, старый волкодав, собственной персоной! У меня прекрасная зрительная память. Вас зовут Кармади, или не так?

Я переступил порог и подождал, пока дверь со скрипом закрылась. Голые, без ковров, стены, пол покрыт коричневым линолеумом, широкий письменный стол, к которому под прямым углом поставлено бюро. Большой зеленый сейф, на вид такой же огнеупорный, как и бумажный мешочек для продуктов, два шкафа с картотеками, три стула, стенной платяной шкаф, а в углу около двери — умывальник.

— Ну, ну, садитесь, — предложил Меддер. — Рад вас видеть. — Он суетился по другую сторону стола: пристроил на стул подушечку и уселся на нее. — Очень мило с вашей стороны заглянуть ко мне, — сказал он. — По делу?

Я сел, взял в зубы сигарету и поднял на него глаза. Я ничего не говорил, только наблюдал, как его начал пронимать пот. Сначала повлажнели волосы. Потом Меддер схватил карандаш и сделал на кусочке бумаги какие-то заметки. Скользнул взглядом по мне, снова склонился над записями. И наконец, не поднимая головы от бумажки, заговорил.

— Есть какие-нибудь идеи? — осторожно поинтересовался он.

— По какому поводу? — Глаз он не поднял.

— По поводу того, как мы могли бы провернуть вместе одно дельце. Скажем, достать несколько камешков.

— Кто та девушка? — спросил я.

— Что? Какая девушка? — Он все еще не поднимал на меня глаз.

— Та, что звонила мне.

— Вам кто-то звонил?

Я взял трубку с его старомодного, похожего на виселицу телефонного аппарата и начал очень медленно набирать номер полицейского управления. Я не сомневался, что Меддер знает этот номер не хуже собственной шляпы.

Он потянулся рукой к аппарату и нажал на рычаг.

— Слушай, — недовольно буркнул он, — ты что-то очень торопишься. Зачем звонить легавым?!

— А они хотят с тобой поговорить, — неторопливо сказал я. — Поскольку ты знаешь одну девку, а она знает одного типа, у которого разболелись ноги.

— Неужели нельзя иначе? — Теперь собственный воротник показался Меддеру тесноватым, и он дернул его.

— Я тут ни при чем, — сказал я. — Но если ты думаешь, что я собираюсь сидеть тут и смотреть, как ты забавляешься моими реакциями, то глубоко ошибаешься.

Меддер открыл плоский портсигар и сунул себе в рот сигарету с таким звуком, словно заглотнул маслину. Рука его дрожала.

— Хорошо, — буркнул он. — Пусть будет так. Не горячись.

— Не люблю, когда мне заговаривают зубы, — прорычал я. — Дело говори. Если хочешь предложить мне работу, боюсь, она для меня слишком грязная. Но по крайней мере выслушать тебя я могу.

Меддер кивнул головой. Теперь он успокоился — понял, что я блефую. Выпустив белое облачко дыма, он проводил его глазами.

— Ну хорошо, — ровным голосом сказал Меддер. — Иногда я работаю под дурачка. Дело в том, что мы оба себе на уме. Кэрол видела, как ты входил в дом и как выходил. И не пошел в полицию.

— Кэрол?

— Кэрол Донован. Моя подруга. Это она тебе звонила. — Я кивнул головой и сказал:

— Дальше.

Но Меддер ничего не сказал. Он только сидел и по-совиному глядел на меня.

Я усмехнулся, наклонился немного над столом и сказал:

— Так вот что тебя тревожит. Ты не знаешь, зачем я ходил в тот дом и почему, войдя, не заорал: «Полиция!» Все очень просто. Я подумал, что это чья-то тайна.

— Мы водим друг друга за нос, — с кислой миной проговорил Меддер.

— Ну, хорошо, — согласился я. — Поговорим о жемчуге. Тебе стало легче?

Глаза его сверкнули. Он хотел дать волю своим чувствам, но сдержался.

Приглушил голос, холодно сказал:

— Кэрол подцепила его как-то вечером, того коротышку. Свихнувшийся замухрышка. В голове — ничего, кроме порошка, но если там хорошенько покопаться, то окажется, что там крепко засела одна идея. Вот он и рассказал о жемчуге. На северо-западе Канады будто живет какой-то тип. Он утянул те жемчужины давным-давно и никак не может с ними расстаться. Вот только типа того коротышка не назвал и, где он живет, не сказал. Все хитрил. Молчал, и конец. А почему — не пойму.

— Хотел, чтобы ему пятки поджарили, — подсказал я. Меддер скривился, и его волосы снова взмокли.

— Это не моих рук дело, — пробормотал он.

— Твоих или Кэрол — какая разница? Коротышка умер. Это расценят как убийство. Но вы так и не узнали того, что хотели. И поэтому вам понадобился я. Думаете, я знаю то, чего не знаете вы? Забудьте об этом. Если бы я что-то знал, то не пришел бы сюда, да и вы, если бы знали достаточно, не пригласили бы меня сюда. Разве не так?

Меддер растянул губы в улыбке — очень медленно, так, будто делать это ему было больно. Затем покрутился на стуле, выдвинул из стола глубокий ящик и поставил на стол красивую темную бутылку и два полосатых стакана. Наконец прошептал:

— Поделим все на двоих. Ты и я. К черту Кэрол! Слишком круто она берет, Кармади. Видел я жестоких женщин, но эта сделана из стали. А вот с виду про нее такого не скажешь, правда?

— А разве я видел ее?

— Думаю, что видел. По крайней мере так она говорит.