Рэймонд Чандлер - Неприятности – мое ремесло

– Вряд ли. – Я покачал головой. – Выпей еще.

– Нет. Просто слушай. Тут есть два момента. В ту ночь, когда пропал О’Мара – вернее, когда об этом написали газеты, – исчезла и Мона Месарви. Только никуда она не исчезала. Ее спрятали в какой-то лачуге, в двух милях от Реалито, в «апельсиновом поясе». Рядом с гаражом, принадлежащим одному подонку по имени Арт Хак. Туда пригоняют краденые машины. Я все выяснил – проследил за Джо.

– А тебе-то какое дело?

– Наверно, я все еще люблю Мону. Слушай, тебе я все это рассказываю потому, что ты мне здорово помог. Ты тут можешь немного подзаработать – после того, как я смоюсь. Мону спрятали там, чтобы все выглядело так, будто Дад сбежал с ней. Естественно, копы не настолько глупы и побеседовали с Джо. Но Мону не нашли. У них есть схема, как вести розыск пропавших, и они придерживаются этой схемы.

Ларри встал, подошел к окну и выглянул на улицу из-за края жалюзи:

– Внизу стоит синий седан. Кажется, я его уже видел. А может, и нет. Таких машин полным-полно. – Он снова сел; я молчал. – То место, за Реалито, находится на первой боковой дороге к северу от Футхилл-бульвара. Мимо не проедешь. Больше там ничего нет – гараж и рядом дом. И еще старая закрытая фабрика, где цианид делали. Я тебе все рассказываю…

– Это все первый момент, – перебил я. – А второй?

– Парень, который возил Лэша Йегера, уволился пару недель назад и уехал на Восточное побережье. Я ему одолжил полсотни баксов. Он был на мели. Рассказал мне, что в ту ночь, когда исчез Дад О’Мара, Йегер ездил в особняк Уинслоу.

– Любопытно, Ларри. – Я пристально посмотрел на него. – Но недостаточно, чтобы лезть в это дело. Пусть полиция им и занимается.

– Угу. И вот еще что. Вчера вечером я напился и проболтался Йегеру. Потом бросил работу в «Дарданелле». А когда возвращался к себе, недалеко от дома кто-то в меня стрелял. С тех пор я в бегах. Ну, ты отвезешь меня в Сан-Бернардино?

Я встал. На дворе май, но меня пробирала дрожь. Ларри Батцель, похоже, мерз даже в пальто.

– Обязательно, – ответил я. – Только расслабься. Со временем все утрясется. Глотни еще. Ты же не уверен, убрали О’Мару или нет.

– Если Дад узнал о бизнесе с крадеными машинами, да еще притом что Мона замужем за Джо Месарви, они были просто обязаны его убрать. По-другому с ним не справишься.

Я встал и направился к ванной. Ларри снова выглянул в окно.

– Все еще тут, – бросил он через плечо. – Тебе опасно ехать со мной – могут пристрелить.

– Вот еще.

– Ты отличный парень, Кармади. Дождь собирается. Я бы не хотел, чтобы меня хоронили в дождь, а ты?

– Ты слишком много болтаешь, – буркнул я и вошел в ванную.

Это был наш последний разговор.

Бреясь, я слышал, как он ходит по комнате. Потом шум душа заглушил все звуки. Когда я вышел из ванной, Ларри уже не было. Я вытерся и заглянул на кухню. Тоже никого. Набросив халат, я выглянул в вестибюль. Пусто. Только по черной лестнице спускался молочник с проволочным лотком для бутылок, а у закрытых дверей квартир лежали свернутые в трубку свежие газеты.

– Эй! – окликнул я молочника. – Ты не видел, не выходил отсюда парень?

Он оглянулся, остановившись возле угла, и открыл рот, собираясь ответить мне. Симпатичный парень с великолепными зубами, крупными и белыми. Я хорошо запомнил его зубы, потому что смотрел на них, когда услышал выстрелы.

Они прозвучали не очень далеко и не очень близко. Как мне показалось, где-то за домом, у гаражей, или в переулке. Сначала два сухих щелчка, почти без паузы, а затем автоматная очередь. Пять или шесть выстрелов – вполне достаточно для опытного стрелка.

Молочник медленно закрыл рот, будто челюсть поднимали лебедкой. Огромные глаза удивленно смотрели на меня. Потом парень осторожно поставил лоток с бутылками на верхнюю ступеньку и прислонился к стене.

– Похоже на стрельбу, – пробормотал он.

Все это заняло пару секунд, но казалось, что прошло не меньше получаса. Я вернулся к себе, наскоро оделся, сгреб всякие мелочи с комода и снова выскочил в вестибюль. Там по-прежнему никого не было, даже молочника. Где-то поблизости затихал вой полицейской сирены. Из соседней двери показалась голова – лысая, с испитым лицом – и издала какой-то гнусавый звук.

Я спустился по черной лестнице.

В вестибюле на первом этаже стояли три человека. Я вышел во двор. Два ряда гаражей были разделены бетонной площадкой, а за ними располагались еще два ряда и выезд в переулок. Двое мальчишек сидели на заборе через три дома от моего.

Ларри Батцель лежал ничком; шляпа валялась примерно в ярде от головы, большой черный автоматический пистолет – рядом с вытянутой рукой. Лодыжки перекрещены, словно он поворачивался во время падения. Кровь залила одну сторону лица, светлые волосы и шею. На бетонную площадку двора натекла целая лужа.

Над Ларри склонились двое полицейских из патрульной машины, молочник и мужчина в коричневом свитере и комбинезоне без нагрудника – наш дворник.

Я подошел к ним одновременно с двумя мальчишками, которые перелезли через забор и спрыгнули во двор. Молочник посмотрел на меня каким-то странным, напряженным взглядом.

– Парни, кто-нибудь из вас его знает? – Один из полицейских выпрямился. – Половина лица у него еще осталась.

Вопрос был обращен ко всем, а не ко мне. Молочник покачал головой, искоса поглядывая на меня.

– Он тут не живет, – сказал дворник. – Может, гость. Хотя для гостей малость рановато, правда?

– На нем смокинг. Вам лучше знать своих жильцов, – мрачно произнес полицейский и достал блокнот.

Второй полицейский тоже выпрямился, покачал головой и направился к дому; дворник последовал за ним.

Полицейский с блокнотом ткнул в меня пальцем и довольно грубо спросил:

– Ты пришел сюда первым после этих двоих. Что-нибудь знаешь?

Я посмотрел на молочника. Ларри Батцель не обидится, а мне как-то надо зарабатывать на жизнь. В любом случае эта история не для патрульной машины.

– Просто услышал выстрелы и сбежал вниз, – ответил я.

Полицейского такой ответ удовлетворил. Молочник посмотрел на низкие серые тучи и промолчал.

Вскоре я вернулся домой и закончил одеваться. Под шляпой, лежавшей на столике у окна рядом с бутылкой виски, обнаружился бутон розы и записка.

Я спрятал записку и розу в бумажник и глотнул виски, чтобы немного успокоиться.

В тот же день около трех часов пополудни я стоял в просторном холле дома Уинслоу и ждал возвращения дворецкого. Бо́льшую часть дня я старался держаться подальше от своей конторы и квартиры, а также не встречаться с полицейскими из отдела по расследованию убийств. Беседа с ними была лишь делом времени, но мне хотелось сначала повидаться с генералом Дейдом Уинслоу, что оказалось очень непросто.

Меня окружали картины, написанные маслом, по большей части портреты. Тут же располагались пара статуй и несколько потемневших от времени рыцарских доспехов на деревянных постаментах. Под самым потолком над огромным мраморным камином в стеклянной витрине перекрещивались два изрешеченных пулями – или изъеденных молью – кавалерийских знамени, а под ними висел портрет худого энергичного мужчины с черной бородой и усами, в мундире времен Мексиканской войны[25]. Наверное, отец генерала Дейда Уинслоу. Сам генерал, конечно, очень стар, но не настолько.

Вернувшийся дворецкий сообщил, что генерал в оранжерее, и предложил следовать за ним.

Мы вышли через стеклянные двери во двор и через лужайку направились к большому стеклянному павильону за гаражами. Дворецкий открыл дверь в маленький тамбур, а когда я вошел, плотно закрыл ее. Тут было довольно жарко. Затем он отворил внутреннюю дверь, и мы очутились в настоящем пекле.

Воздух был насыщен влагой. Со стен и потолка оранжереи капала вода. Ветви громадных тропических растений тянулись в полумраке во всех направлениях, а запах одурманивал почти так же, как пары алкоголя.

Дворецкий – худой старик, прямой и седовласый, – отодвигал передо мной ветви растений, указывая путь, и вскоре мы оказались на открытой площадке в центре оранжереи. На шестиугольных каменных плитах был расстелен большой турецкий ковер рыжеватого оттенка. В центре ковра в инвалидном кресле сидел глубокий старик, завернутый в дорожный плед, и наблюдал за нашим приближением.

На его лице жили только глаза – черные, глубоко посаженные, блестящие и непроницаемые. Остальное лицо напоминало свинцовую посмертную маску – впадины висков, заострившийся нос, вывернутые наружу мочки ушей, тонкая белая щель рта. Старик был завернут в красноватый, довольно потрепанный халат и плед. Переплетенные пальцы с темно-красными ногтями неподвижно застыли на пледе. На лысом черепе топорщились редкие пряди седых волос.

– Это мистер Кармади, генерал, – доложил дворецкий.

Старик пристально посмотрел на меня, и после небольшой паузы послышался его резкий, надтреснутый голос:

– Подай кресло мистеру Кармади.

Дворецкий подтащил плетеное кресло, я уселся в него и положил шляпу на землю. Дворецкий поднял шляпу.

– Бренди, – распорядился генерал. – В каком виде вы предпочитаете бренди, сэр?