Тони Резек зевнул, склонил голову набок и прислушался. Из-под арки в дальнем конце вестибюля доносилось еле слышное дребезжание. Тони насупился. После часа ночи гостиная принадлежала ему. Эта рыжая нарушала все его планы.

Губы Тони тронула легкая ухмылка. Он спокойно развалился в кресле – бледный коренастый мужчина средних лет с брюшком, длинными изящными пальцами шулера. Кончики пальцев, суженные у основания первого сустава и слегка сплющенные, завершались аккуратными блестящими ногтями. Пальцы сжимали брелок на цепочке часов – лосиный зуб. Тони Резек потер изящные ладони. Серые, как море, глаза излучали покой.

Он снова сдвинул брови. Музыка действовала ему на нервы. Стремительное неуловимое движение – и Тони, словно по волшебству, оказался на ногах, все так же сжимая в ладони цепочку. Только что он сидел, развалившись в кресле, и вот уже стоит, слегка покачиваясь, спокойный и невозмутимый, а проделанное им с такой легкостью движение кажется оптическим обманом.

Аккуратно переступая по синему ковру маленькими ступнями в начищенных туфлях, Тони направился к арке. Музыка стала громче: раскаленная язвительная труба, поддержанная страстным лепетом бэнда. Слишком громко.

Рыжеволосая девушка, свернувшись на диване, молча смотрела на резную панель большого радиоприемника, словно видела за ней музыкантов с застывшими профессиональными ухмылками и потными спинами. Со всех сторон обложенная подушками, она походила на букет в блестящей обертке.

Девушка не повернула головы, кулачок все так же лежал на загорелой коленке. На ней была пижама из тяжелого полосатого шелка, вышитого черными бутонами лотоса.

– Любите Гудмена[70], мисс Кресси? – спросил Тони Резек.

Взгляд девушки лениво скользнул по нему. Даже в приглушенном свете от фиалковой синевы ее глаз становилось больно. Они были огромные, глубокие и совершенно пустые, а черты лица правильные, но лишенные выражения.

Девушка не ответила.

Тони улыбнулся и принялся перебирать в воздухе пальцами свободно опущенной руки.

– Любите Гудмена? – переспросил он мягко.

– Не особенно, – ответила девушка равнодушно.

Тони качнулся на каблуках и всмотрелся в ее глаза. Огромные, глубокие, пустые. Или нет? Он наклонился и приглушил звук.

– Не поймите меня неправильно, – сказала рыжеволосая. – Ваш Гудмен заколачивает большие бабки, а в наше время принято уважать тех, кто при деньгах. Только весь этот свинг не по мне – мне подавай что-нибудь романтическое, с розами.

– Может быть, вам по душе Моцарт? – спросил Тони.

– Смейтесь-смейтесь.

– Я не смеюсь, мисс Кресси. Моцарт – гений на все времена, а Тосканини – его пророк.

– Я-то думала, вы здесь за детектива… – Она откинулась на подушку, разглядывая Тони сквозь ресницы. – Поставьте мне вашего Моцарта.

– Так поздно классику не передают, – вздохнул Тони.

Рыжеволосая бросила на него еще один томный взгляд.

– Выслеживаешь, ищейка? – Она еле слышно рассмеялась. – И в чем я провинилась?

Легкая ухмылка тронула губы детектива.

– Ни в чем, мисс Кресси. Не хотите подышать свежим воздухом? Вы живете у нас пять дней и ни разу не выходили. К тому же вы занимаете угловой люкс.

Она рассмеялась:

– А что с ним не так? Расскажи, мне скучно.

– Когда-то в вашем номере жила девушка. Целую неделю на улицу ни ногой. Ни с кем словом не перемолвилась. Знаете, чем все закончилось?

Рыжеволосая сурово посмотрела на Тони:

– Нагрела вас со счетом?

Тони взмахнул изящной ладонью, шевельнул тонкими пальцами – словно ленивая волна набежала на берег.

– Как раз по счету она заплатила, велела посыльному через полчаса подняться за вещами, а сама вышла на балкон…

Девушка подалась вперед, глаза сузились, рука сжала загорелую коленку.

– Как, говоришь, твое имя?

– Тони Резек.

– Из эмигрантов?

– Поляк.

– Продолжай, Тони.

– У всех люксов в башне есть балконы, мисс Кресси. Вот только перила слишком низкие для четырнадцатого этажа. Ночь, та самая ночь, выдалась темная, облачная. – Тони уронил руку в прощальном жесте. – Никто не видел, как она прыгнула, но звук был такой, словно выстрелили из пушки.

– Все-то ты выдумываешь, Тони, – раздался сухой шепот.

Тони улыбнулся своей фирменной улыбочкой. Спокойные глаза – серые, как море, – словно поглаживали ее длинные локоны.

– Ева Кресси, – задумчиво проговорил он. – Имя, которое ждет, чтобы кто-нибудь зажег в нем свет.

– Ждет высокого и темноволосого негодяя, Тони. Зачем – тебя не касается. Когда-то мы были женаты. Наверное, я бы вышла за него снова. Наша жизнь – череда сплошных ошибок.

Кулачок медленно до упора разжался, затем сжался, и даже в приглушенном свете лампы видно было, как побелели костяшки.

– Я подставила его, сама того не желая. Не твоя печаль, Тони. И теперь я перед ним в долгу.

Она мягко откинулась на подушки и крутнула ручку радиоприемника. Из теплого воздуха возник вальс. Пустой и бравурный, но все-таки вальс. Ева Кресси прибавила громкости. Звуки, лившиеся из динамиков, закручивались в грустную мелодию. С тех пор как старой Вене пришел конец, все вальсы грустны.

Девушка склонила голову на плечо и начала подпевать, но внезапно запнулась, словно у нее перехватило горло.

– Ева Кресси. Когда-то это имя и вправду светилось. Над дешевым ночным клубом, грязной забегаловкой. Ее прикрыли, и буквы погасли.

Он улыбнулся ей почти насмешливо:

– При вас клуб не мог быть грязной забегаловкой, мисс Кресси… Оркестр всегда играл этот вальс, а старый швейцар прогуливался у входа в отель, позвякивая медалями. «Последний человек» с Эмилем Яннингсом[71]. Вы, наверное, не помните.

– «Весна, прекрасная весна»[72], – промолвила она. – Нет, не смотрела.

Тони отошел на три шага и обернулся:

– Мне нужно подняться и проверить, все ли двери заперты. Надеюсь, не помешал. Поздно уже. Пора вам в постель.

Вальс доиграл, из приемника раздался голос.

– А ты серьезно про балкон? – спросила Ева, заглушая диктора.

– Может быть, и приврал, – не стал отнекиваться Тони. – Больше не буду.

– Больше тебе меня не надуть. – Ее улыбка напоминала жухлый осенний лист. – Приходи поболтать. Рыжие не прыгают с балконов, Тони. Их не так-то просто сломить.

Мгновение он сурово всматривался в нее, затем повернулся и вышел. Под аркой, ведущей в главный вестибюль, маячил швейцар. Тони не смотрел в его сторону – он просто знал, что в комнате кто-то есть. Нечего было и думать подобраться к нему незаметно. Как Осел в «Синей птице», Тони слышал, как растет трава.

Швейцар дернул щекой, подзывая его к себе. Широкое лицо над тугим воротничком блестело от пота. Они прошли под аркой и остановились в центре полутемного вестибюля.

– Что там еще? – устало спросил Тони.

– Какой-то малый хочет тебя видеть. Внутрь заходить не стал. Я как раз протирал зеркальную дверь, а он подошел сзади. Высокий, процедил сквозь зубы: «Позови Тони».

– Ясно. – Тони всмотрелся в бледно-голубые глаза швейцара. – Он назвался?

– Какой-то Эл.

Лицо Тони стало невыразительным, словно кусок теста.

– Понятно, – буркнул он и направился к выходу.

Швейцар схватил его за рукав:

– У тебя есть враги, Тони?

Сохраняя все то же бесстрастное выражение, Тони вежливо рассмеялся.

– Тони, я не шучу. – Швейцар сжал его рукав. – На стоянке большая черная машина с открытой дверцей, в стороне от таксистов. Тот, что тебя спрашивал, в черном пальто, воротник поднят по самые уши, а шляпа надвинута на брови. Лица толком не разглядишь. «Позови Тони», – говорит. У тебя точно нет врагов, Тони?

– Только кредиторы, – вздохнул детектив. – Отвали.

Он медленно и немного скованно прошел по синему ковру к трем узким ступеням, ведущим в вестибюль: лифты с одной стороны, стойка портье – с другой. Работала только одна кабина. В дверях, скрестив руки, стоял тощий смуглый мексиканец по фамилии Гомес в аккуратной синей униформе с серебряным кантом. Новенький, первая ночная смена.

За стойкой из розового мрамора скучал ночной портье – коротышка с редкими рыжеватыми усами и алыми, словно нарумяненными, щеками. Портье посмотрел на Тони и подкрутил ус.

Тот прицелился в него из указательного пальца, прижал остальные к ладони и спустил курок большим. Портье подкрутил другой ус и устало вздохнул.

Мимо закрытого газетного киоска и бокового входа в аптеку Тони прошел к стеклянной двери с медными ручками. Остановился, глубоко вдохнул, расправил плечи, толкнул дверь и вышел в холодный сырой воздух.

Его встретили тишина и темнота. Гул автомобилей на бульваре Уилшир в двух кварталах был еле слышен. Слева стояли две машины. Таксисты курили, прислонившись к дверцам. Тони направился в другую сторону, к большому черному авто с потушенными фарами, и, только подойдя ближе, услышал приглушенный шум мотора.

Высокая фигура отлепилась от машины и шагнула ему навстречу. Руки в карманах, воротник черного пальто поднят до ушей, в углу рта ржавым перламутром тлеет сигарета.

Они остановились в двух шагах.

– Привет, Тони, – поздоровался высокий. – Давненько не виделись.

– Привет, Эл. Как жизнь?

– Не жалуюсь. – Высокий начал вытаскивать правую руку из кармана, но внезапно передумал.

– Забыл, – хмыкнул он. – Ты ведь рук не пожимаешь.

– Бессмысленный обычай, – сказал Тони. – Руки жать и мартышки умеют. Зачем пожаловал?