– Да ты уже пьян. – В маленьких глазках Генри мелькнуло восхищение.

– Я еще не пьян, Генри, хотя действительно ощущаю воздействие виски, причем очень приятное. Ты не должен обращать внимания на мою манеру выражаться. Это просто такая привычка – вроде твоей краткой и образной речи. Но прежде чем мы отправимся ко мне, мне хотелось бы обсудить одну мелкую деталь. Я уполномочен организовать возвращение жемчуга миссис Пенраддок. И насколько мне известно, существует вероятность, что украл его ты.

– Ты сильно рискуешь, сынок, – тихо произнес Генри.

– Вот это деловой разговор, Генри, и лучший способ все уладить – откровенность. Жемчуг фальшивый, и поэтому мы легко договоримся. Лично я ничего против тебя не имею, Генри, и я благодарен тебе за виски, но дело есть дело. Может, ты возьмешь пятьдесят долларов, вернешь жемчуг – и больше никаких вопросов?

Смех Генри получился невеселым, но в его тоне не было враждебности.

– Значит, ты думаешь, я стянул камушки, а теперь сижу и жду, пока сюда вломится свора копов и повяжет меня?

– В полицию не сообщали, а ты мог не знать, что жемчуг фальшивый. Передай мне виски, Генри.

Он налил мне почти все остатки из бутылки, и я с наслаждением выпил. Потом швырнул стакан в зеркало, но, к сожалению, промахнулся. Дешевый стакан из толстого стекла упал на пол и не разбился. Генри Эйхельбергер весело рассмеялся.

– Чему ты смеешься, Генри?

– Ничему. Просто подумал о том придурке… когда он узнает про эти камушки.

Он снова засмеялся, на этот раз не очень весело.

– Да, – произнес он. – То есть нет. Надо бы тебе врезать, но какого черта? Всякому может прийти в голову дурацкая идея. Нет, приятель, я не крал жемчуга. Если это фальшивка, то и беспокоиться нечего. А если они на самом деле такие, какими выглядели, когда я однажды видел их на шее старой леди, то я точно не стал бы сидеть в дешевой ночлежке в Лос-Анджелесе и ждать, пока приедут две машины копов, чтобы упечь меня за решетку.

Я снова пожал его руку.

– Это все, что мне нужно было знать, – радостно заявил я. – Теперь я спокоен. Мы поедем ко мне и обсудим, как вернуть ожерелье. Из нас получится отличная команда, которой не страшен любой противник, Генри.

– Ты меня разыгрываешь?

Я встал и надел шляпу – задом наперед.

– Нет, Генри. Я предлагаю тебе работу, в которой ты, по моим сведениям, нуждаешься. И столько виски, сколько ты способен выпить. Пойдем. Ты можешь вести машину в таком состоянии?

– Я не пьян, черт побери. – В голосе Генри сквозило удивление.

Мы покинули комнату и пошли по темному коридору. Из какой-то ниши неожиданно вынырнул толстяк-управляющий и остановился перед нами, потирая живот и выжидающе глядя на меня маленькими жадными глазками.

– Все в порядке? – спросил он, не переставая жевать потемневшую зубочистку.

– Дай ему доллар, – сказал Генри.

– За что?

– Откуда мне знать? Просто дай ему доллар.

Я вытащил из кармана долларовую купюру и вручил толстяку.

– Спасибо, дружище, – поблагодарил Генри, схватил толстяка за кадык и быстрым движением выхватил купюру из его пальцев. – Это за выпивку, – добавил он. – Ненавижу просить деньги.

Мы спустились под руку по лестнице, оставив управляющего, который безуспешно пытался откашлять проглоченную зубочистку.

3

В пять часов пополудни я очнулся ото сна и обнаружил, что лежу в собственной кровати в своей квартире в Голливуде, в Шато-Морен на Франклин-авеню, поблизости от Айвар-стрит. Повернув голову, которая тут же отозвалась болью, я увидел лежащего рядом Генри Эйхельбергера в майке и брюках. Сам я тоже был не полностью одет. На столике у кровати стояла почти полная литровая бутылка ржаного виски «Олд-Плантейшн», а на полу валялась пустая бутылка из-под того же превосходного напитка. По ковру разбросана одежда, а на подлокотнике одного из моих парчовых кресел виднелась прожженная сигаретой дырка.

Я осторожно ощупал себя. Живот все еще побаливал, а челюсть с одной стороны слегка припухла. В остальном я был совсем как новый. Когда я встал с кровати, виски́ пронзила острая боль, но я проигнорировал ее, твердым шагом направился прямо к бутылке и поднес ее к губам. Изрядный глоток обжигающей жидкости мгновенно привел меня в чувство. Появилась бодрость, настроение улучшилось, и я был готов к новым приключениям. Вернувшись к кровати, я энергично потряс Генри за плечо:

– Вставай, Генри. Уж близок час заката. Поют малиновки, суетятся белки, а вьюнок закрывается, готовясь ко сну.

Будучи человеком действия, Генри Эйхельбергер вскочил со сжатыми кулаками.

– Что за шуточки? – прорычал он. – А, это ты. Привет, Уолтер. Как самочувствие?

– Великолепно. Отдохнул.

– Ну да. – Он спустил босые ноги на пол и пальцами расчесал свои густые белокурые волосы. – Мы отлично сидели, пока ты не вырубился. Тогда и я решил вздремнуть. Никогда не пью один. Все нормально?

– Да, Генри, я прекрасно себя чувствую. И у нас есть дело.

– Точно. – Он шагнул к столику и как следует приложился к бутылке. Затем погладил живот широкой ладонью. В его зеленых глазах зажегся мягкий свет. – Я больной человек, и мне нужно принять лекарство. – Он поставил бутылку на стол и обвел взглядом комнату. – Черт, мы так быстро набрались, что я даже не успел рассмотреть твою берлогу. Отличная квартирка, Уолтер. Ух ты! Белая пишущая машинка и белый телефон. Что с тобой, малыш, – недавно принял первое причастие?

– Глупая причуда. – Я небрежно взмахнул рукой.

Генри принялся внимательно разглядывать пишущую машинку и телефон на моем столе, а также оправленный в серебро письменный прибор, каждый предмет в котором был украшен моими инициалами.

– Денежки водятся, да? – Зеленые глаза Генри уставились на меня.

– Более или менее, – скромно ответил я.

– Ну, что дальше, приятель? Есть идеи или просто выпьем?

– Да, Генри, у меня есть идея. И с твоей помощью ее можно будет претворить в жизнь. Мне кажется, мы должны, как говорится, пустить слушок. Когда крадут жемчужное ожерелье, об этом сразу же становится известно в преступном мире. Жемчуг сложно продать, Генри, поскольку его нельзя перегранить и, насколько я знаю, его могут опознать специалисты. Преступный мир должен бурлить. Мы без труда найдем человека, который доставит в нужное место весточку о том, что за возврат ожерелья мы готовы уплатить достойное вознаграждение.

– Складно говоришь, хоть и пьяный, – проворчал Генри и потянулся за бутылкой. – А ты не забыл, что камушки фальшивые?

– Это не важно. По причинам сентиментального характера я все равно готов за них заплатить.

Генри глотнул виски, явно наслаждаясь вкусом напитка, затем сделал еще глоток и вежливо протянул бутылку мне.

– Вроде все так, – задумчиво произнес он. – Только вот преступный мир, о котором ты говоришь… вряд ли они станут возиться с ниткой стекляшек. Рехнулись они, что ли?

– Понимаешь, Генри, я подумал, что преступники тоже не лишены чувства юмора, а тут открывается такая возможность посмеяться.

– Ну да, – кивнул Генри. – Какой-то придурок узнает, что у леди Пенраддок есть нитка жемчуга, которая стоит кучу денег, и он ловко крадет жемчуг и бежит к перекупщику. А перекупщик громко смеется ему в лицо. Эта история может позабавить народ в бильярдных. Глупое положение. Только вор все равно должен по-быстрому избавиться от камушков – ему светит от трех до десяти, даже если они стоят десять центов вместе с налогом с продаж. Взлом и проникновение припаяют все равно, Уолтер.

– У данной ситуации есть еще один аспект, Генри. Если вор глуп как пробка, это не имеет особого значения. Другое дело, если у него в голове есть хоть капля мозгов. Миссис Пенраддок – очень гордая женщина, и живет она в престижном районе города. Если станет известно, что она носит поддельный жемчуг или, того хуже, в местной прессе появятся намеки, что именно это ожерелье муж преподнес ей на золотую свадьбу… Ты же понимаешь, Генри.

– Воры не отличаются сообразительностью, – сказал он, потер массивный подбородок и принялся задумчиво грызть ноготь большого пальца. Его взгляд переместился на окно, потом в угол комнаты, на пол. Наконец он искоса посмотрел на меня. – Шантаж, говоришь? Может, и так. Хотя в преступном мире каждый занимается своим делом. Но пустить слушок этот парень может. Шанс есть, Уолтер. Я бы не стал закладывать свои золотые зубы, чтобы его заполучить, но шанс есть. Сколько ты готов выложить?

– Сотни долларов хватит с лихвой, но я готов поднять цену до двухсот – столько стоила подделка.

Генри покачал головой и погладил бутылку.

– Нет. За такие деньги парень не станет светиться. Овчинка не стоит выделки. Просто сплавит камушки от греха подальше.

– По крайней мере, можно попробовать, Генри.

– Да, но где? И у нас кончается спиртное. Может, я надену ботинки и сгоняю за бутылкой?

В этот момент, будто в ответ на мою непроизнесенную молитву, раздался приглушенный удар в дверь моей квартиры. Выглянув, я поднял с пола вечерний выпуск газеты. Снова заперев дверь, я вернулся в комнату, на ходу разворачивая газету. Потом ткнул в нее пальцем и заговорщически улыбнулся Генри Эйхельбергеру:

– Здесь. Готов поспорить на литр «Олд-Плантейшн», что ответ мы найдем в сводке криминальных новостей.

– Нет там никакой сводки, – усмехнулся Генри. – Это же Лос-Анджелес. Ты проиграл.