– Вы имеете в виду… – Хилари с недоверием уставилась на него, – что это всего лишь гигантская финансовая операция?

Мистер Аристидис кивнул во второй раз:

– Естественно. Иначе это бы не имело смысла, не так ли?

Хилари глубоко вздохнула:

– Пожалуй.

– В конце концов, – словно извиняясь, промолвил мистер Аристидис, – это моя профессия. Я финансист.

– Вы имеете в виду, что политика тут ни при чем? Вам не нужно мировое господство?

Он протестующе взмахнул руками:

– Я не хочу быть богом. Я религиозный человек. Желание стать богом – профессиональная болезнь диктаторов, но я пока что ею не поражен. – Подумав, он добавил: – Со временем это может произойти, но пока, к счастью, этого не случилось.

– Но как вам удается доставлять сюда всех этих людей?

– Я покупаю их – как покупают любой товар. Иногда я плачу им деньгами, но чаще – идеями. Молодые люди – мечтатели. У них есть идеалы. Ну а тем, кто преступил закон, я плачу безопасностью.

– Это объясняет многое, – сказала Хилари. – То, что озадачивало меня во время путешествия сюда.

– Что именно, мадам?

– Различные цели моих спутников. Энди Питерс, американец, вроде бы придерживается крайне левых убеждений. Эрикссон фанатично верит в идею сверхчеловека. Хельга Неедхайм принадлежит к оголтелым фашистам языческого толка. Доктор Баррон… – Она заколебалась.

– Да, он приехал сюда ради денег, – кивнул Аристидис. – Доктор Баррон цивилизован и циничен. У него нет иллюзий, но есть искренняя любовь к своей работе. Он жаждет неограниченных ресурсов для продолжения исследований. – Старик немного помолчал. – Вы умны, мадам. Я сразу понял это в Фесе. – Снова послышался кашляющий смех. – Вы не знали, мадам, что я приезжал в Фес специально понаблюдать за вами – вернее, я сделал так, чтобы вас с этой целью доставили в Фес.

– Понимаю. – Хилари отметила чисто восточную манеру перефразирования.

– Я рад вашему прибытию сюда. Ведь здесь не так уж много умных людей, с которыми можно поговорить. Эти ученые – химики, биологи и прочие, – в общем, неинтересные личности. В своей области они, возможно, гении, но беседовать с ними не о чем. Их жены, как правило, также очень скучны. Мы вообще не слишком поощряем присутствие жен. Я позволяю им приезжать только по одной причине.

– По какой?

– Бывают случаи, – сухо ответил мистер Аристидис, – когда мужчина не может работать только потому, что слишком часто думает о своей жене. Кажется, это происходило с вашим мужем. Томас Беттертон считался гением, но здесь его работа не выходит за рамки посредственной. Да, Беттертон разочаровал меня.

– Но разве такое не случается постоянно? В конце концов, эти люди находятся здесь на положении заключенных. Неужели они не пытаются протестовать? Хотя бы в первое время?

– Да, – согласился мистер Аристидис. – Это вполне естественно и неизбежно, когда птичка впервые попадает в клетку. Но если клетка достаточно велика и в ней есть все необходимое – подстилка, семена, вода, ветки, – птица в конце концов забывает, что когда-то была свободной.

Хилари содрогнулась:

– Вы пугаете меня.

– Здесь вам предстоит многое понять, мадам. Позвольте вас заверить, что, хотя прибывающие сюда люди имеют различные убеждения и поначалу бывают разочарованы и недовольны, со временем они все будут подчиняться установленным правилам.

– Вы не можете быть в этом уверены, – возразила Хилари.

– В этом мире ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным. Но на девяносто пять процентов я ручаюсь за свои слова.

Хилари смотрела на него с чем-то весьма похожим на ужас.

– Какой-то кошмар, – сказала она. – Прямо машинописное бюро. Только у вас здесь бюро мозгов.

– Вот именно. Вы попали в самую точку, мадам.

– И в один прекрасный день вы намереваетесь продавать ученых из вашего бюро тем, кто больше заплатит?

– В общем, это основополагающий принцип, мадам.

– Но вы не можете присылать клиентам ученых, как машинисток!

– Почему бы и нет?

– Потому что, как только ваш ученый снова окажется в свободном мире, он откажется работать на нового нанимателя.

– Это верно, но до определенной степени. Ведь можно принять кое-какие меры.

– Что вы имеете в виду?

– Вы слыхали о лоботомии, мадам?

Хилари нахмурилась:

– Это операция на мозге, не так ли?

– Так. Вначале ее применяли для лечения меланхолии. Постараюсь не употреблять медицинских терминов, чтобы вам было понятно. После операции пациент больше не пытается покончить с собой, избавляется от чувства вины, угрызений совести. Он становится беспечным и, как правило, послушным.

– Но ведь успех бывает далеко не стопроцентным?

– В прошлом – да. Но мы достигли здесь огромного прогресса в этой области. У меня тут три хирурга – русский, француз и австриец. Путем различных манипуляций с мозгом они уже приближаются к состоянию, когда послушание будет можно гарантировать, а волю – контролировать без всякого ущерба для умственных способностей. Полностью сохраняя интеллект, человек будет выполнять любое приказание.

– Но ведь это ужасно! – воскликнула Хилари.

– Полезно, – мягко поправил Аристидис. – Ибо пациент будет счастлив, всем доволен и не станет испытывать тревог и страхов.

– Я не верю, что это когда-нибудь случится, – с вызовом сказала Хилари.

– Простите, chere madame, но вы едва ли достаточно компетентны, чтобы рассуждать на эту тему.

– Я имею в виду, – пояснила Хилари, – что не верю, будто покорное, всем довольное животное окажется способным к творческой деятельности.

Аристидис пожал плечами:

– Возможно, вы правы. Я уже говорил, что вы умны. Время покажет. Эксперименты постоянно продолжаются.

– Эксперименты! На живых людях?

– Разумеется. Это единственный практический метод.

– Но… что это за люди?

– Неудачники, – отозвался Аристидис. – Те, которые не могут приспособиться к здешней жизни, отказываются сотрудничать. Это хороший материал для экспериментов.

Хилари вонзила пальцы в диванные подушки. Этот желтолицый улыбающийся человечек внушал ей непреодолимый ужас. Все, что он говорил, звучало разумно, логично и деловито, становясь от этого еще страшнее. Перед ней был не маньяк-убийца, а всего лишь человек, для которого его ближние были просто сырьем.

– Вы не верите в Бога? – спросила Хилари.

– Конечно, верю! – Мистер Аристидис поднял брови. Судя по тону, вопрос его шокировал. – Я уже говорил вам, что я религиозный человек. Господь благословил меня, даровав деньги и власть.

– И вы читаете Библию? – допытывалась Хилари.

– Естественно, мадам.

– Помните, что Моисей и Аарон сказали фараону? «Отпусти народ мой».

Он улыбнулся:

– Итак, я – фараон? А вы – Моисей и Аарон в одном лице? Вы это имели в виду, мадам? Позволить этим людям уйти – всем или… только одному?

– Всем, – заявила Хилари.

– Но вы отлично понимаете, chere madame, что просить об этом – пустая трата времени. Быть может, речь идет о вашем муже?

– Он бесполезен для вас – уверена, что вы это поняли.

– Возможно, мадам, вы говорите правду. Да, я сильно разочарован в Томасе Беттертоне. Я надеялся, что ваше присутствие воскресит его гений, которым он, несомненно, обладал. Его репутация в Америке не позволяет в этом сомневаться. Но ваше прибытие, кажется, не произвело никакого эффекта. Разумеется, я основываюсь не на собственных знаниях, а на докладах специалистов – его коллег-ученых, которые работают с ним. – Аристидис пожал плечами. – Он работает добросовестно, но весьма посредственно.

– Некоторые птицы не могут петь в неволе, – сказала Хилари. – Возможно, некоторые ученые в аналогичных обстоятельствах не способны творчески мыслить. Вы должны это признать.

– Я этого не отрицаю.

– Тогда зачислите Томаса Беттертона в список ваших неудач и позвольте ему вернуться назад.

– Это едва ли осуществимо, мадам. Я еще не готов поведать миру об этом месте.

– Вы можете взять с него слово хранить тайну. Он поклянется…

– Разумеется, поклянется. Но не сдержит слова.

– Сдержит! Я ручаюсь!

– Вы его жена. Поручительство жены немногого стоит. Конечно, – Аристидис откинулся на спинку дивана, соединив кончики желтых пальцев, – он может оставить вместо себя заложника, и это заставит его держать язык за зубами.

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду вас, мадам. Как вы смотрите на то, чтобы Томас Беттертон покинул это место, а вы остались заложницей?

Хилари смотрела мимо собеседника. Мистер Аристидис не мог знать, какие картины встают перед ее глазами. Она снова находилась в больничной палате, сидя возле умирающей женщины. Она слушала Джессопа и запоминала его инструкции. Если Томас Беттертон получит свободу, а она останется здесь, не будет ли это лучшим способом выполнить свою миссию? Мистер Аристидис не догадывался, что ей не стать заложницей в обычном смысле слова, так как она ничего не значит для Томаса Беттертона. Жена, которую он любил, уже умерла.

Хилари подняла голову и посмотрела на старика, сидящего на диване.

– Я бы согласилась, – сказала она.

– У вас есть мужество, верность и преданность, мадам. Это хорошие качества. Что до остального… – Он улыбнулся. – Мы поговорим об этом снова в другой раз.

– О нет! – Хилари закрыла лицо руками, ее плечи задрожали. – Я не могу этого вынести! Это бесчеловечно!

– Не стоит так волноваться, мадам. – Голос старика звучал мягко и успокаивающе. – Мне доставило удовольствие рассказать вам о моих целях и надеждах. Было интересно понаблюдать, какой эффект это произведет на абсолютно неподготовленный ум – здравый и уравновешенный, как у вас. Вы испытываете ужас и отвращение. Все же мне кажется разумным шокировать вас подобным образом. Сначала мои идеи вас возмутили, потом вы подумаете над ними и в конце концов сочтете их вполне естественными, как будто они существовали всегда.