— Привет, Корриган, я ведь не ошибся?

— Это… да, о да… это же Марк Истербрук!

Джим Корриган и я были приятелями в Оксфорде, но уже лет пятнадцать, если не больше, не виделись.

— Подумал, какое лицо знакомое, а что это ты, не сразу сообразил, — сказал Корриган. — Читаю время от времени твои статьи и, должен тебе сказать, получаю от них большое удовольствие.

— А ты как? Занимаешься научной работой, как собирался?

Корриган вздохнул.

— К сожалению, нет. Самостоятельная научная работа — штука дорогостоящая. Если только найти себе покровителей — какого-нибудь кроткого миллионера или какое-нибудь сообщество, члены которого легко поддаются внушению.

— «Печеночные паразиты» — это ведь твоя тема?

— Ну и память! Нет, их я забросил. Теперь меня интересуют железы внутренней секреции. Ты о некоторых из них и не слыхивал. Влияют на настроение. А зачем еще нужны, никто не знает.

В его глазах вспыхнул энтузиазм исследователя.

— Ну и что ты открыл?

— Видишь ли, — как бы извиняясь, сказал Корриган. — Согласно моей теории, эти железы кое в чем определяют поведение. Грубо говоря, их секрет можно уподобить смазочным маслам в автомобильных тормозах. Нет масла — тормоз отказывает. А в человеческом организме недостаток этого секрета может — я говорю только предположительно, — может привести к формированию у субъекта преступных наклонностей.

Я присвистнул:

— А как быть тогда с первородным грехом?[144]

— Действительно! — сказал доктор Корриган. — Пасторам, судя по всему, это понравиться не может. К сожалению, я не смог никого заинтересовать моей теорией. И потому работаю врачом северо-западного полицейского округа. Не лишено интереса. Видишь массу прирожденных преступников. Но не стану утомлять тебя скучными профессиональными подробностями. Может, пообедаешь со мной?

— С удовольствием. Но ты ведь, кажется, шел туда? — Кивком головы я указал на дом.

— Не то чтобы шел, — уточнил Корриган. — Хотел нагрянуть неожиданно.

— Но там нет никого, кроме сторожа.

— Так я и думал. Мне надо выяснить кое-что о покойной леди Хескет-Дюбуа, если это возможно.

— Осмелюсь предположить, что смогу рассказать тебе о ней больше, нежели сторож. Она была моей крестной.

— Серьезно? Значит, мне повезло. Куда же мы пойдем подкрепиться? В двух шагах от Лоундис-сквер есть одно местечко — не слишком изысканное, но суп из даров моря они готовят как нигде!

В маленьком ресторанчике бледный парень в форме французского моряка принес нам котелок с супом.

— Превосходно! — сказал я, попробовав супа. — А теперь, Корриган, что бы тебе хотелось знать о старушке? И между прочим, зачем?

— Это довольно долгая история, — неопределенно ответил мой приятель. — Сначала расскажи мне, что она из себя представляла.

Я собрался с мыслями.

— Леди старой закваски, — сказал я. — Викторианской. Вдова вице-губернатора какого-то Богом забытого острова. Была богата, любила комфорт. Зимой отправлялась за границу — в Эсторил[145] и прочие места в таком же роде. Дом ее был безобразно обставлен — набит разной викторианской рухлядью и самым безвкусным и вычурным викторианским серебром, какое только можно вообразить. Детей у нее не было, держала пару довольно воспитанных пуделей, которых обожала. Упрямая. Оставалась верна консервативным взглядам. Натура добрая, но властная. Никогда не меняла образа жизни и привычек. Этого довольно?

— Не уверен, — сказал Корриган. — Ее могли шантажировать, как тебе кажется?

— Шантажировать? — Я был крайне изумлен. — В высшей степени маловероятно! А в чем, собственно, дело?

И тогда я впервые услышал об обстоятельствах убийства отца Германа.

Уронив ложку, я спросил:

— Список фамилий? У тебя он с собой?

— Копия. Я переписал его. Вот, пожалуйста.

Он вынул из кармана листок, а я взял его и принялся изучать.

— Паркинсон? Я знаю двух Паркинсонов. Артур служил во флоте. А Генри Паркинсон — в одном из министерств. Ормрод — в конной гвардии есть какой-то майор Ормрод… Сэндфорд — это из детства, так звали нашего ректора… Хармондсворт? Нет, не знаю. Такертон… — Я помолчал. — Это, случаем, не Томазина Такертон?

Корриган с любопытством взглянул на меня.

— Вполне может быть, хоть мне это и неизвестно. А кто она такая и чем занимается?

— В настоящее Бремя — ничем. Примерно неделю назад я видел в газете извещение о ее смерти.

— Тогда нам от этого мало проку.

Я продолжал читать:

— Шоу. Я знаю зубного врача по фамилии Шоу, и есть еще один Шоу, королевский адвокат. Делафонтен… знакомая фамилия, я недавно слышал ее, но где? Корриган. Это случайно не про тебя?

— От всей души надеюсь, что нет. У меня такое чувство, что очутиться в этом списке не самая большая удача.

— Может быть. А почему этот список навел тебя на мысль о шантаже?

— Таково было, если я не ошибаюсь, предположение инспектора Лежена. В качестве самого вероятного. Но существует и масса других возможностей. Это может оказаться список торговцев наркотиками, наркоманов или секретных агентов — да мало ли кого. Достоверно известно лишь одно: для того, чтобы раскрыть преступление, надо, чтобы оно было сначала совершено.

Я спросил с интересом:

— Ты всегда проявляешь такой интерес к криминальной стороне твоей работы?

Он помотал головой:

— Не сказал бы. Просто меня интересует тип преступника как такового. Обстоятельства жизни, воспитание и особенно состояние желез внутренней секреции.

— Тогда откуда такой интерес к перечню фамилий?

— Да сам не знаю. — Корриган задумался: — Может быть, оттого, что увидел там свою фамилию. — Ну и… вперед, Корриганы! Корриган, на помощь Корригану!

— На помощь? Значит, ты уверен, что это список пострадавших, а не злоумышленников? Но ведь может оказаться и наоборот?

— Ты совершенно прав. И уверенность моя, конечно, выглядит странно. Но есть у меня какое-то внутреннее чувство. А может быть, это все из-за отца Германа. Я не так часто с ним сталкивался, но человек он был прекрасный, всеми уважаемый, и прихожане очень любили его. Честный, принципиальный человек. Не могу отделаться от чувства, что он придавал этому списку очень большое значение.

— Ну а каковы успехи следствия?

— Следствие идет, но это дело долгое. Проверяют то одно, то другое. Например, углубляются в биографию женщины, вызвавшей к себе отца Германа в тот вечер.

— Кто она такая?

— Судя по всему, ничего таинственного в ней нет. Вдова. У нас была версия, что муж ее мог играть на скачках, но это не подтвердилось. Женщина работала в маленькой коммерческой организации, занимавшейся изучением спроса на потребительские товары. Ничего подозрительного. Фирма не очень крупная, но вполне почтенная. О женщине этой в фирме знают мало. Приехала она с севера, из Ланкашира[146]. Единственная странность, что она не хранила никаких памятных вещей.

Я пожал плечами:

— Таких людей больше, чем мы думаем. Все в мире одиноки.

— Твоя правда.

— Итак, ты решил включиться в расследование?

— Просто разнюхать кое-что. Хескет-Дюбуа — фамилия редкая. Я думал, если удастся выяснить что-нибудь про эту даму, то… — Он не закончил мысли. — Но из того, что ты мне рассказал, мало что можно извлечь.

— Да, наркоманкой не была и продажей наркотиков не занималась. К секретным агентам и подавно не принадлежала. Жизнь вела слишком безупречную, чтобы ее могли шантажировать. Не представляю себе, в какой список ее можно включить. Драгоценности она держала в банке, так что и грабить ее было совершенно бессмысленно.

— Ты знаешь еще каких-нибудь Хескет-Дюбуа? Может быть, ее сыновей?

— Да не было у нее детей. Никого, кроме племянника и племянницы, но у тех фамилии другие. А ее муж в своей семье был единственным ребенком.

Корриган кисло поблагодарил меня за ценные сведения. Потом он посмотрел на часы и, бодренько пробормотав, что должен еще поспеть на вскрытие, попрощался.

Я задумчиво побрел домой, где вскоре обнаружил, что не могу сосредоточиться на работе, и неожиданно почувствовал вдруг потребность позвонить Дэвиду Ардингли.

— Дэвид? Это Марк. Эта девушка, которую я вчера с тобой видел… Поппи… Как ее фамилия?

— Хочешь увести у меня девушку, да?

Предположение это, видимо, очень позабавило Дэвида.

— Да у тебя их полным-полно, — в тон ему ответил я. — Мог бы и поделиться!

— Ты тоже девушками не обижен, старина. Я думал, ты был с твоей пассией.

«Твоя пассия». Отвратительное выражение. Хотя в общем-то вполне соответствует, как я внезапно ощутил, характеру моих отношений с Гермией. Так почему же так огорчили меня его слова? Ведь в глубине души я всегда знал, что мне суждено будет когда-нибудь жениться на Термин. Она мне нравится больше других. У нас так много общего…

Непонятно почему, но мне вдруг мучительно захотелось зевнуть. Передо мной предстало наше будущее. Гермия и я на серьезных проблемных спектаклях — только тех, которые надо видеть. Беседы о живописи, музыке. Вне всякого сомнения, Гермия — идеальная спутница жизни.

«Но веселого мало», — произнес вдруг какой-то насмешливый чертенок, выскочивший из глубин подсознания. Я был шокирован.

— Ты что, уснул там? — спросил Дэвид.

— Ничего подобного. Сказать по правде, я нахожу, что общение с твоей Поппи очень освежает.

— Весьма точно сказано. Освежает — в небольших дозах. По-настоящему ее зовут Памела Стирлинг. Работает в одном из шикарных цветочных магазинов Мэйфера[147]. Знаешь? Три засохших веточки, какой-нибудь пятнистый лавровый листик, тюльпан с вывороченными лепестками. Все. Цена — три гинеи[148].