Миссис Экройд, по своему обыкновению, зашла с другой стороны.

— Слуги ужасны, — начала она. — Сплетничают между собой. А потом эти сплетни расходятся дальше, хотя они и необоснованны.

— Слуги сплетничают? — переспросил я. — О чем?

Миссис Экройд бросила на меня такой пронзительный взгляд, что я смутился.

— Я думала, что вам-то уж это известно, доктор. Вы же все время были с мосье Пуаро!

— Совершенно верно.

— Ну, так вы должны все знать. Эта Урсула Борн — ее ведь уволили. И в отместку она готова всем напакостить. Все они скроены на один лад. Раз вы были там, вы знаете точно, что она сказала. Я боюсь, чтобы это не было неверно истолковано. В конце концов, мы же не обязаны пересказывать полиции всякую мелочь? Бывают семейные обстоятельства… не связанные с убийством. Но если эта девушка разозлилась, она могла такого наговорить!

У меня хватило проницательности понять, что за этими излияниями скрывалась подлинная тревога. Пуаро был отчасти прав: из шести сидевших тогда за столом, по крайней мере, миссис Экройд действительно старалась что-то скрыть. От меня зависело узнать — что именно. Я сказал резко:

— На вашем месте, миссис Экройд, я бы рассказал все.

Она вскрикнула:

— О, доктор, как вы можете! Будто… будто я…

— В таком случае, что вас останавливает?

— Ведь я все могу объяснить совершенно просто. — Миссис Экройд достала кружевной платочек и прослезилась. — Я надеялась, доктор, что вы объясните мосье Пуаро — иностранцам порой так трудно понять нас! Никто не знает, что мне приходилось сносить. Мученичество — вот чем была моя жизнь. Я не люблю говорить дурно о мертвых, но что было, то было. Самый ничтожный счет Роджер проверял так, как будто он бедняк, а не богатейший человек в графстве, как сообщил вчера мистер Хэммонд. — Миссис Экройд приложила платочек к глазам.

— Итак, — сказал я ободряюще, — вы говорили о счетах?

— Ах, эти ужасные счета! Некоторые из них мне не хотелось показывать Роджеру — есть вещи, которых мужчины не понимают. Он сказал бы, что это ненужные траты, а счета все накапливались…

Она умоляюще посмотрела на меня, как бы ища сочувствия.

— Обычное свойство счетов, — согласился я.

— Уверяю вас, доктор, — уже другим, сварливым тоном сказала она, — я измучилась, лишилась сна! И ужасное сердцебиение. А потом пришло письмо от одного шотландского джентльмена… вернее, два письма от двух шотландских джентльменов: мистера Брюса Макферсона и Колина Макдональда. Такое совпадение!

— Не сказал бы, — заметил я сухо.

— Шотландцы, но, подозреваю, с предками-семитами. От десяти фунтов до десяти тысяч и без залога — под простую расписку! Я ответила одному из них, но возникли затруднения…

Она замолчала. Было ясно, что мы приблизились к наиболее скользкому обстоятельству, но я еще не встречал человека, которому столь трудно было бы высказаться напрямик.

— Видите ли, — пробормотала миссис Экройд, — ведь это вопрос ожидаемого наследства, не так ли? И хотя я была уверена, что Роджер обеспечит меня, я не знала этого твердо. Я подумала: если я загляну в копию его завещания, не из вульгарного любопытства, конечно, а чтобы иметь возможность привести в порядок свои дела… — Она искоса посмотрела на меня. Обстоятельство действительно было скользкое, но, к счастью, всегда можно найти слова, которые задрапируют неприкрытую неприглядность факта. — Я могу доверить это только вам, дорогой доктор, — торопливо продолжала миссис Экройд. — Я знаю, вы не истолкуете ложно мои слова и объясните все мосье Пуаро. В пятницу днем… — Она опять умолкла и судорожно глотнула.

— Ну и… — снова подбодрил я ее. — Значит, в пятницу?..

— Никого не было дома… так я думала… Мне надо было зайти в кабинет Роджера… То есть я хочу сказать, что зашла туда не тайком — у меня было дело. А когда я увидела все эти бумаги на столе, меня вдруг словно осенило, и я подумала: а вдруг Роджер хранит свое завещание в одном из этих ящиков? Я так импульсивна! Это у меня с детства. Все делаю под влиянием минуты.

А он — большая небрежность с его стороны — оставил ключи в замке верхнего ящика.

— Понимаю, понимаю, — помог я ей, — и вы обыскали его. Что же вы нашли?

Миссис Экройд снова издала какой-то визгливый звук, и я сообразил, что был недостаточно дипломатичен.

— Как ужасно это звучит! Все было совсем не так!

— Конечно, конечно, — поспешно сказал я. — Просто я неудачно выразился, извините.

— Мужчины так нелогичны! На месте дорогого Роджера я бы не стала скрывать условий своего завещания. Но мужчины так скрытны! Приходится из самозащиты прибегать к небольшим хитростям.

— А результат небольших хитростей? — спросил я.

— Я же вам рассказываю. Только я добралась до нижнего ящика, как вошла Борн. Крайне неловко! Конечно, я задвинула ящик и указала ей на невытертую пыль. Но мне не понравился ее взгляд. Держалась она достаточно почтительно, но взгляд! Чуть ли не презрение, если вы понимаете, что я имею в виду. Эта девушка мне никогда не нравилась, хотя работала неплохо, не отказывалась, как другие, носить передник и чепчик, почтительно говорила «мадам», без излишней конфузливости могла сказать: «Их нет дома», когда открывала дверь вместо Паркера. И у нее не булькало внутри, как у некоторых горничных, когда они прислуживают за столом… Да, о чем это я?

— Вы говорили, что, несмотря на ряд ценных качеств Урсулы Борн, она вам не нравилась.

— Вот именно. Она какая-то странная, не похожая на других. Слишком уж образованна, по-моему. В наши дни никак не угадаешь, кто леди, а кто нет.

— Что же случилось дальше? — спросил я.

— Ничего. То есть вошел Роджер. А я думала — он ушел на прогулку. Он спросил: «В чем дело?», а я сказала: «Ничего, я зашла взять „Панч“». Взяла журнал и вышла. А Борн осталась. Я слышала — она спросила Роджера, может ли он поговорить с ней. Я пошла к себе и легла. Я очень расстроилась. — Она помолчала. — Вы объясните мосье Пуаро. Вы сами видите — все это пустяки. Но, когда он так настойчиво стал требовать, чтобы от него ничего не скрывали, я вспомнила про этот случай. Борн могла наплести об этом бог знает что. Но вы ему объясните, верно?

— Это все? — спросил я. — Вы мне все сказали?

— Да-а, — протянула миссис Экройд и твердо добавила: — Да!

Но я уловил легкое колебание и понял, что она скрывает еще что-то. Мой следующий вопрос был порожден гениальным вдохновением, и только:

— Миссис Экройд, это вы открыли крышку витрины?

Ответом мне был такой багровый румянец, что его не смогли скрыть ни румяна, ни пудра.

— Откуда вы узнали? — пролепетала она.

— Так, значит, это сделали вы?

— Да… я… Видите ли, там есть предметы из старого серебра, очень интересные. Я перед этим читала одну книгу и наткнулась на снимок крохотной вещицы, за которую на аукционе дали огромную сумму. Этот снимок был похож на одну штучку из нашей витрины. Я хотела захватить ее с собой, когда поеду в Лондон, чтобы… чтобы оценить. Ведь окажись она и вправду такой большой ценностью, какой бы это был сюрприз для Роджера!

Я принял объяснения миссис Экройд в молчании и даже не спросил, зачем ей понадобилось действовать столь тайно.

— А почему вы оставили крышку открытой, — спросил я, — по рассеянности?

— Мне помешали, — ответила миссис Экройд. — Я услышала шаги на террасе и едва успела подняться наверх, как Паркер пошел отворять вам дверь.

— Вероятно, вы услышали шаги мисс Рассэл, — задумчиво сказал я.

Миссис Экройд сообщила мне один крайне интересный факт. Каковы были на самом деле ее намерения в отношении серебряных редкостей Экройда, это меня интересовало мало. Заинтересовал меня другой факт — то, что мисс Рассэл действительно должна была войти в гостиную с террасы. Следовательно, когда мне показалось, что она запыхалась, я был прав. Где же она была? Я вспомнил беседку и обрывок накрахмаленного батиста.

— Интересно, крахмалит ли мисс Рассэл свои носовые платки? — воскликнул я машинально.

Удивленный взгляд миссис Экройд привел меня в себя, и я встал.

— Вам удастся объяснить все это Пуаро, как вы думаете? — с тревогой спросила миссис Экройд.

— О, конечно! Без всяких сомнений.

Я наконец ушел, предварительно выслушав от миссис Экройд дополнительные оправдания ее поступков.

Пальто мне подавала старшая горничная, и, внимательно вглядевшись в ее лицо, я заметил, что глаза у нее заплаканы.

— Почему, — спросил я, — вы сказали, что в пятницу мистер Экройд вызвал вас к себе в кабинет? Я узнал, что вы сами просили у него разрешения поговорить с ним.

Она опустила глаза. Потом ответила неуверенно:

— Я все равно собиралась уйти.

Больше я ничего не сказал, но, открывая мне дверь, она неожиданно спросила тихо:

— Простите, сэр, что-нибудь известно о капитане Пейтене?

Я покачал головой и вопросительно посмотрел на нее.

— Ему надо возвратиться, — сказала она. — Обязательно надо возвратиться. — Она подняла на меня умоляющий взгляд. — Никто не знает, где он? — спросила она.

— А вы? — резко спросил я.

— Нет. — Она покачала головой. — Я ничего о нем не знаю. Только… всякий, кто ему друг, сказал бы ему, что он должен вернуться.

Я помедлил, ожидая, что она добавит еще что-нибудь. Следующий вопрос был для меня полной неожиданностью:

— Как считается, когда произошло убийство? Около десяти?

— Да, полагают так. От без четверти десять до десяти.

— Не раньше? Не раньше, чем без четверти десять?

Я с любопытством посмотрел на нее; она явно хотела услышать утвердительный ответ.

— Об этом не может быть и речи, — сказал я. — Без четверти десять мисс Экройд видела своего дядю еще живым.