— Вот так всегда, — сказал он. — И тебе перчатки, и тысяча предосторожностей, а потом выясняется, что никому это не нужно. Итак. — Он вывинтил кнопку и посмотрел в отверстие. — Взгляните, Фокс. Посмотрите на оба контакта. Ничего не сломано. Левый крепежный винт и шайба закручены плотно. Никаких обрывков проволоки в зазоре нет. А правое крепление ослаблено, зазор большой. Лупа у вас при себе? Проверьте-ка шнур еще раз.

Фокс вынул из кармана лупу и вернулся к кровати.

— Одна проволока совершенно цела, — сообщил он. — Конец не обломан, не блестит, даже, наоборот, потемнел от времени. А вот вторая проволока — совсем другое дело. У нее конец оцарапан, как будто его сквозь что-то протащили. Должно быть, так и случилось. Сэр Генри повис на шнуре всем весом, и оба конца выскочили из креплений.

— В таком случае интересно, почему одно крепление затянуто так туго и почему блестит только один конец? Мы этот наконечник оставим у себя, Фокс.

Завернув деревянную грушу в носовой платок, он положил ее в карман. Дверь спальни вдруг открылась, и в комнату вошла Соня Оринкорт.

4

Она была вся в черном, но броскость ее туалета плохо вязалась с трауром. Отливающая глянцем густая челка, светлые волосы до плеч, голубые веки, роскошные ресницы, гладкая, шелковистая кожа — Соня была ослепительна. Аграф, браслет, серьги — все из бриллиантов. Войдя в комнату, она остановилась.

— Простите за вторжение. Вы, кажется, из полиции?

— Совершенно верно, — кивнул Родерик. — А вы — мисс Оринкорт?

— Угадали.

— Здравствуйте. Это инспектор Фокс.

— Слушайте, вы! — Мисс Оринкорт двинулась к ним походкой профессиональной манекенщицы. — Я хочу знать, что они тут затеяли, эти сморчки! Я не хуже других, и у меня тоже есть права. Не так, что ли?

— Без сомнения.

— Спасибо. Вы очень любезны. Заодно, может, скажете, кто вас звал в комнату моего покойного жениха и чего вы тут делаете?

— Нас пригласила семья покойного, мы выполняем свою работу.

— Работу?! — гневно переспросила она. — Что ж это за работа такая? Можете не отвечать. И так ясно. Они хотят меня подставить. Правильно? Хотят мне что-то пришить. Но что? Я желаю знать. Ну, говорите. Что они мне шьют?

— Сначала скажите, как вы узнали, что мы здесь, и почему вы решили, что мы из полиции?

Она села на кровать, оперлась на локти и откинула голову — ее длинные волосы вертикально повисли в воздухе. За спиной у нее малиновым фоном расстилалось покрывало. Родерик недоумевал, чего ради она стремилась пробиться в актрисы, когда стольким фотохудожникам нужны модели. Соня небрежно посмотрела на ноги Фокса.

— Почему я решила, что вы из полиции? Потому что на вас это написано! Сами поглядите, какие у вашего дружка ботиночки.

— Не у дружка, а у коллеги, — перехватив взгляд Фокса, процедил Родерик.

Фокс откашлялся.

— Э-э… touche[51], — осторожно сказал он. — Такую остроглазую девушку не провести, сэр.

— Ну, говорите же! — потребовала мисс Оринкорт. — Какого черта они вас вызвали? Хотят доказать, что с завещанием кто-то намухлевал? Или что? Чего вы тут обнюхиваете вещи моего покойного жениха? Выкладывайте!

— Боюсь, вы все не так поняли, — сказал Родерик. — Здесь задаем вопросы мы, это часть нашей работы. И раз уж вы сюда пожаловали, мисс Оринкорт, то, может быть, соизволите ответить на пару вопросов?

Она посмотрела на него, и он подумал, что такой взгляд бывает у животных или у совершенно не контролирующих себя детей. Казалось, она должна была объясняться не словами, а примитивными звуками. И он каждый раз внутренне вздрагивал, слыша ее подкрашенный бронхиальной хрипотцой голос с типичными интонациями кокни, ее словечки и обороты, при всей своей самобытности вызывавшие ощущение чего-то искусственного, как будто она намеренно отказалась от родного диалекта и говорила фразами, надерганными из фильмов.

— Ой, а гонору-то! Сдохнуть можно. Ну, и чего же вы хотите узнать?

— Например, все, что относится к завещанию.

— С завещанием полный порядок, — быстро сказала она. — Можете здесь все хоть вверх дном перевернуть. Хоть на уши встаньте. Другого завещания все равно не найдете. Я знаю, что говорю.

— Откуда такая уверенность?

Она отодвинулась на кровати назад и полулегла.

— Пожалуйста, могу сказать. Когда я последний раз сюда приходила, в ту самую ночь, мой жених сам показал мне это завещание. Он вызывал старикашку Ретисбона и подписал документ в присутствии двух свидетелей. Он показал мне свою подпись. Еще даже чернила не просохли. А прежнее завещание он сжег. Вон в том камине.

— Понятно.

— И никакого другого завещания нет. Он при всем желании не смог бы уже его написать. Потому что устал и у него болел живот. Он сказал, что примет лекарство и будет спать.

— Когда вы к нему зашли, он был в постели?

— Да. — Замолчав, она посмотрела на свои ярко накрашенные ногти. — Некоторые тут думают, я бесчувственная, но я очень даже переживаю. Честно. Он все-таки был лапочка. Да и вообще: девушка собирается замуж, все идет распрекрасно, и вдруг — бац! — это же просто ужас. А кто что говорит, мне плевать!

— Как по-вашему, он себя очень плохо чувствовал?

— Ой, ну прямо все об этом спрашивают! И доктор, и старуха Полина, и Милли. Уже надоело. Скоро на стенку полезу, честное слово. У него был обычный приступ, и, конечно, он чувствовал себя неважнец. А что тут удивляться? За ужином поел чего нельзя да еще и погорячился. Я налила ему попить, поцеловала на ночь в щечку, он вроде был ничего — вот все, что я знаю.

— Овлатин сэр Генри выпил при вас?

Колыхнув бедрами, она повернулась на бок, прищурилась и посмотрела на Родерика в упор.

— Да, при мне, — подтвердила она. — Выпил, и ему очень понравилось.

— А лекарство?

— Лекарство он налил себе сам. Я ему сказала, мол, будь паинькой, давай скорей выпей, но он сказал, что пока подождет, что, может быть, у него пройдет само. И я ушла.

— Хорошо. Что ж, мисс Оринкорт, вы были с нами откровенны. — Держа руки в карманах, Родерик стоял напротив нее и смотрел ей в глаза. — Последую вашему примеру. Вы хотите знать, что мы тут делаем. Я вам скажу. Наша задача, по крайней мере основная часть нашей задачи, — выяснить, зачем вы разыграли целую серию довольно детских хулиганских шуток и создали у сэра Генри впечатление, что все это проделки его внучки.

Она вскочила на ноги так стремительно, что он вздрогнул. Теперь она стояла почти вплотную к нему: нижняя губа у нее была выпячена, тонкие пушистые брови гневно сомкнулись на переносице. Казалось, она сошла с рисунка из какого-нибудь мужского журнала — разъяренная красотка в роскошной спальне. Не хватало разве что обведенной кружочком сомнительной реплики, вылетающей изо рта, как воздушный шарик.

— А кто сказал, что это я?

— В данную минуту это говорю я. Не отпирайтесь. Давайте начнем с магазина мистера Джунипера. Ведь именно там вы купили «изюминку».

— Ах, он вонючка, ни дна ему ни покрышки, — задумчиво сказала она. — Друг называется! И настоящий джентльмен, право слово.

Ее критика в адрес мистера Джунипера не вызвала у Родерика никакого отклика.

— А кроме того, краска на перилах, — продолжил он.

Тут она явно изумилась. Лицо у нее вдруг утратило всякое выражение и превратилось в маску, только чуть расширились глаза.

— Постойте, постойте, — сказала она. — Это уже что-то новенькое.

Родерик ждал.

— Понимаю! Вы что, разговаривали с Седриком?

— Нет.

— Ну конечно, так вы и скажете! — пробурчала она и повернулась к Фоксу. — А вы?

— Нет, мисс Оринкорт, — вежливо ответил он. — Ни я, ни старший инспектор с ним еще не говорили.

— Ах, он старший инспектор? Ишь ты!

В ее глазах проснулся интерес, и у Родерика екнуло сердце — он уже догадывался, что сейчас последует.

— Старший инспектор — это не хухры-мухры, да? Старший инспектор… как дальше? Я что-то не расслышала фамилию.

Слабая надежда, что она не знает, какие отношения связывают его с Агатой, испарилась окончательно — повторив его фамилию, мисс Оринкорт прижала руку ко рту и прыснула.

— Ого! Вот это номер! — Ее разобрал безудержный смех. — Извините, — сказала она, наконец успокоившись, — но если подумать, то просто обсмеяться можно. Нет, как ни верти, а жутко смешно. Тем более что это ведь она… Ну, да, конечно! Потому-то вы и знаете про краску на перилах.

— А какая связь между краской на перилах и сэром Седриком? — спросил Родерик.

— Не собираюсь я ничего про себя рассказывать, — заявила мисс Оринкорт. — И если на то пошло, Седди я тоже не продам. Он и так по уши в неприятностях. Если он меня заложил, то, значит, совсем рехнулся. И вообще, сначала я сама хочу очень многое выяснить. Чего они подняли такой хай вокруг той книжки? Что им втемяшилось? У кого здесь ум за разум зашел — у меня или у всей этой психованной семейки? Нет, сами посудите! Неизвестно кто подкладывает какую-то похабную книжонку в судок для сыра и подает на обед. А когда ее находят, то как эти недоумки себя ведут? Таращатся на меня, будто это я подстроила. Слушайте, но это же идиотство! А сама книжка! Какой-то придурок шепелявый написал, и вы бы знали, про что! Про то, чего делать с покойниками, чтобы они не испортились. Такое почитать, заикой останешься! Я им говорю, ничего я ни в какой судок не клала, и знаете, что они в ответ? Полина начинает реветь белугой, чуть ли волосы на себе не рвет, Дези кричит: «Мы не такие дураки, мы же понимаем, сама себе рыть яму ты не будешь!», а Милли заявляет, что, мол, видела, как я эту книжку читала, — и все они глядят на меня с таким видом, будто я из помойки вылезла, а я сижу и сама уже не понимаю: то ли это их нужно везти в сумасшедший дом, то ли меня?