— Да, но… А как же его речь на ужине и то, первое завещание? — ошеломленно сказала Агата, когда он показал ей газету. — Неужели это был розыгрыш? Тогда мистер Ретисбон должен был знать. Или… Рори, по-моему, все решила летающая корова. Он тогда так обозлился, что, наверно, немедленно вызвал к себе мистера Ретисбона и составил новое завещание.

— Но он ведь считал, что корову нарисовала Панталоша. Зачем было вымещать зло на всей семье?

— Может быть, Томас или кто-то другой поднялся к нему и рассказал, какое у Панталоши алиби. Сэр Генри не знал, кого подозревать, и проклял всю честную компанию.

— Кроме мисс Оринкорт.

— О себе она уж как-нибудь позаботилась, — убежденно сказала Агата.

Новость ее взбудоражила, и весь вечер она то и дело возвращалась к этой теме.

— Что теперь делать Седрику, представляешь? Я уверена, ему не на что будет содержать Домик-пряник. Это он так Анкретон называет, я тебе говорила? Наверно, передаст его государству. Тогда мою картину повесят на ее законное место — там сплошная рябь от витражей, — и все останутся довольны. Воображаю, как будет злорадствовать Соня!

Агата внезапно замолчала, словно что-то не договорив. Родерик увидел, как она нервно стиснула руки. Перехватив его взгляд, Агата отвернулась.

— Давай не будем больше об Анкредах, — сказала она. — Бедняги!

— Что тебя мучает? — неловко спросил Родерик.

— Ничего, — быстро ответила Агата. Но он ждал, и вскоре она к нему подсела. — Скажи мне только одну вещь. Предположим, ты узнал бы про Анкредов не от меня, а от кого-то другого или, например, где-нибудь прочитал бы. Ведь все-таки тут очень много разных загадочных и странных деталей… Что бы ты тогда подумал? Я в том смысле… — Агата нахмурилась и поглядела на свои сцепленные пальцы. — Тебе все это не напоминает начало какой-нибудь страшноватой главки из «Знаменитых уголовных процессов»?

— Тебя это серьезно так волнует? — помолчав, спросил он.

— Как ни странно, да.

Родерик встал с кресла, отошел от Агаты и повернулся к ней спиной.

— Хорошо, — хрипло сказал он после долгой паузы. — В таком случае давай лучше поговорим откровенно.

— Ты о чем? — неуверенно спросила она. — Что случилось?

— Конечно, я веду себя глупо, но давай уж раз и навсегда расставим точки над «i». Есть вещи, которые для меня святы. Когда я после работы возвращаюсь домой, у меня и в мыслях нет обсуждать с женой за чашкой чаю очередное убийство. Дела об убийствах мне попадались, но разве я тебе о них когда-нибудь рассказывал?

— Но, Рори, я бы ничуть не возражала.

— Понимаешь, для меня это своего рода проявление дурного вкуса. Нет, получается, я себя нахваливаю. Знаю, логическому объяснению это не поддается. Короче, если моя работа тебе не по душе, я просто должен сменить профессию.

— Ты придумываешь бог знает что. Я давно избавилась от всех этих снобистских предубеждений.

— А я не хотел, чтобы ты от них избавлялась, — сказал он. — Говорю тебе, у меня дурацкие принципы.

Вопреки его надежде она все-таки спросила:

— Значит, ты думаешь, тут что-то нечисто… с Анкредами?

— К черту твоих Анкредов! Нет, так не пойдет. Хорошо, давай разберемся, чтобы больше к этому не возвращаться. Хочешь, я прослежу ход твоих рассуждений? Итак, в их уродской гостиной лежит книга о бальзамировании. В ней подчеркивается, что для этой процедуры применяют мышьяк. Старый Анкред хвастался, что велел себя бальзамировать. Книжку мог прочитать любой. Видели, как ее читала Соня Оринкорт. В доме пропала банка с крысиной отравой, то бишь опять же с мышьяком. Старик умер сразу после того, как изменил завещание в пользу мисс Оринкорт. Вскрытие не производили. Если произведут сейчас, то наличие мышьяка объяснят бальзамированием. Все сходится, да?

— Пожалуй.

— Тебя мучает вопрос, можно ли в эту схему вписать краску на перилах, летающую корову и прочие шутки-прибаутки?

— Когда ты все так разложил, что-то не очень вписывается.

— Молодец! — Он повернулся к ней. — Это уже лучше. Продолжим. У тебя есть подозрение, что все эти милые каверзы подстроила мисс Оринкорт, чтобы восстановить старика против любимой внучки. Так?

— Да. Или Седрик. У него могла быть та же цель. Понимаешь, пока не начались «изюминки» и коровы, Панталоша, образно говоря, шла на два корпуса впереди всех.

— Да. Короче, ты подозреваешь, что либо кто-то из Анкредов — скорее всего, Седрик, — либо мисс Оринкорт убили старика и, более того, предварительно вывели из игры основного конкурента.

— Я тебя слушаю, и мне уже самой кажется, что это абсурд. Как после кошмарного сна: проснешься — страшно, а потом понимаешь — глупости.

— Очень хорошо! — похвалил он. — Но пойдем дальше. Итак, если старика отравили пропавшим мышьяком, значит, убийство было задумано задолго до юбилея. Миллеман ведь говорила, что банка с отравой пропала достаточно давно. Так?

— Так. Хотя, если…

— Хотя, если старика убила сама Миллеман, то, следовательно, историю с пропажей она выдумала специально, чтобы впоследствии быть вне подозрений.

— Да, я говорила, что по Миллеман не поймешь, о чем она думает, но из этого вовсе не вытекает, что она замышляла убийство.

— А разве я сказал, что вытекает? Господь с тобой! Итак, если сэра Генри убил кто-то из Анкредов, выходит, убийцу подтолкнула речь сэра Генри на ужине и преступник еще не знал, что сэр Генри в тот же вечер составил новое завещание. При условии, что второе завещание было действительно составлено в тот же вечер.

— Если, конечно, его не убил просто со злости кто-нибудь из второстепенных наследников, посчитавший, что старик его надул.

— Или Фенелла и Поль, которым он вообще ничего не оставил. Да. Вот именно.

— Фенелла и Поль на такое не способны, — твердо сказала Агата.

— Ну а если убийца — Дездемона, или Томас, или Дженетта…

— Дженетта и Томас исключаются.

— …то версия об авторе шуток никуда не вписывается, потому что, когда начались первые проделки, ни одного из них в Анкретоне еще не было.

— В итоге остаются Соня Оринкорт, Седрик, Миллеман и Полина.

— Насколько я понимаю, ты в основном подозреваешь мисс Оринкорт и Седрика.

— В первую очередь Соню, — призналась Агата.

— Хорошо, тогда расскажи, моя радость, что эта дама собой представляет. Хватило бы у нее ума придумать такой план? Могла ли книга о бальзамировании подсказать ей, что, если в трупе обнаружат мышьяк, этот факт ничего не докажет?

— Она в той книге не поняла бы ни бельмеса, — уверенно сказала Агата. — Старый, стилизованный шрифт, буквы бледные, вместо «с» почти всюду «ф». Соня не из тех, кто станет с интересом изучать библиографические редкости, если, конечно, они не представляют интереса в более понятном ей денежном выражении.

— Теперь тебе полегчало?

— Да, спасибо. Я уже и сама кое-что сообразила. Мышьяк ведь действует очень быстро, правильно? И у него отвратительный вкус. Сэр Генри не мог проглотить его за ужином, потому что когда он уходил из театра, то, хотя и клокотал от ярости, чувствовал себя вполне нормально. А если… а если Соня подсыпала мышьяк ему в овлатин[48] — или не знаю, что там ему наливали на ночь в термос, — то разве мог он по глоточку выпить смертельную дозу и не заметить странного вкуса?

— Вряд ли.

Оба снова замолчали. «Телепатия дело сомнительное, — подумал Родерик. — Но попробую. Думай о другом! Интересно, она расслышала?»

Зазвонил телефон, и Родерик с радостью снял трубку. Звонил инспектор Фокс. С работы.

— Где же вас носило, старый вы черт? — В голосе Родерика была та особая сердечность, с какой мы приветствуем явившегося на помощь.

— Добрый вечер, мистер Аллен. Не хотелось бы причинять неудобства вам и миссис Аллен, но если вы не против…

— Приходите, приходите, — перебил Родерик. — Какие могут быть неудобства? Агата будет очень рада; правда, дорогая? Это Фокс.

— Конечно, — громко сказала Агата. — Пусть обязательно приходит.

— Вы очень любезны, — продолжал Фокс в своей размеренной манере. — Полагаю, я все-таки обязан сначала объяснить. Тут возник один вопрос по нашей части. Я бы сказал, совершенно необычные обстоятельства. Просто, я бы сказал, contretemps[49].

— Браво, Фокс, произношение у вас стало лучше.

— Мне бы побольше практики, сэр. Но, возвращаясь к нашему разговору… Полагаю, вам захочется, фигурально говоря, проконсультироваться с миссис Аллен. Насколько я могу судить, она сейчас рядом с вами.

— Что такое? — быстро спросила Агата. — Я слышала. В чем дело?

— Да, Фокс, — помолчав, сказал Родерик. — Но в чем дело?

— Это касается покойного сэра Генри Анкреда. Когда приеду, объясню, сэр. Пришло анонимное письмо.

4

— Совпадения случаются часто, — надевая очки, сказал Фокс и разгладил на колене листок бумаги. — Думаю, вы согласитесь, сэр, что в нашей работе к ним привыкаешь. Вспомните, например, дело Гатериджа, когда наш сотрудник случайно попал в ту самую машину. Или дело Томпсона и Байуотерса…

— Я вас умоляю! — не выдержал Родерик. — Признаем, что совпадения случаются, и обойдемся без примеров. Тем более что пример налицо. Да, то, что моя жена гостила у Анкредов в их дурацком замке, самое что ни на есть неожиданное совпадение, и поставим на этом точку, черт побери! — Он посмотрел на Фокса: тот, как всегда, был почтительно-невозмутим и слушал с внимательным, серьезным видом. — Простите, Фокс. Я веду себя глупо, но у меня сложное отношение к собственной работе. Я стараюсь четко отграничить ее от моей личной жизни. Как, вероятно, заявили бы русские, очень нереалистический подход, и тем не менее наша жизнь с Агатой для меня — одно, а расследование преступлений — совершенно другое. Так надо же было, чтобы судьба дала мне под дых и, как на блюдечке, преподнесла Агате эту историю! Если там что-нибудь нечисто, Агате придется выступать свидетелем.