Ситуацию, которая могла сыграть нам на руку, создавала жена Эмерсона, Конни. Ей было лет сорок и поражать воображение мужчин осталось ей года четыре-пять — впрочем, «мой возраст» она уже прошла так или иначе, — но пока она, безусловно, могла смело появляться в купальнике в обществе мужчин средь бела дня. Она принадлежала к тому редкому типу блондинок, на чью кожу хорошо ложится загар, а ее ноги и руки, говоря объективно, смотрелись лучше, чем у Гвен или Медлин, и даже с другой стороны широкого бассейна было видно, что ее глаза лучатся яркой голубизной. Итак, она сидела с Луисом Рони на противоположной стороне бассейна и пыталась отдышаться, ибо только что победила его, накрепко зажав его ноги коленями, а он отнюдь не был заморышем. У этой новой формы флирта были свои преимущества, впрочем, насчет флирта у Конни и других идей хватало, и она совершенно не думала держать их при себе. Например, за столом, сидя рядом с Рони, она намазывала ему булочки маслом. Как вам это понравится?

Все это мне было не совсем понятно. Если Гвен и кипела на медленном огне, то виду не подавала, хотя несколько быстрых взглядов я заметил. Не исключено, что она проводила контратаку, делая вид, будто ей нравится помогать мне фотографировать или смотреть, как я прыгаю с вышки… но какие у меня основания подозревать, что симпатичная девушка с веснушками делает вид? Медлин раз-другой прошлась насчет того, что Конни, дескать, выступает в своем репертуаре, но саму Медлин это мало заботило. Что до Пола Эмерсона, то бишь ее мужа, то кислый взгляд на невыразительной карте его лица ничего не значил, ибо оставался таким же не только при виде жены и ее собеседника, но и во всех прочих случаях.

Главную загадку представлял Луис Рони. Предполагалось, что либо он всеми силами добивается расположения Гвен, либо ему от нее что-то нужно; но в таком случае зачем играть в нелепые игры с прожженной блондинкой, обладательницей прекрасного загара? Чтобы как-то раззадорить Гвен? Я, разумеется, подсобрал сведения об этом человеке, включая контраст между его мужественным началом в виде массивной челюсти и тем фактом, что состязание между его мышцами и жиром через два-три года будет сведено к ничьей, но до окончательного вывода пока было далеко. Мои сведения о нем уже не ограничивались отчетами Баскома, и я знал, что карманники, вымогатели, наемные убийцы, скупщики краденого и прочая шваль нашли в его лице истинного защитника своих интересов, просто отца родного; но я пока не мог сказать, что же он за птица: претендент на звание самого популярного адвоката года, коммунист, разгребающий очередную навозную кучу, лейтенант, а то и более высокий чин в одном из подразделений Арнольда Зека или всего-навсего обманутый простофиля, эдакая пешка а большой игре?

Но в данный момент меня занимал более конкретный вопрос. Чего он хотел добиться от Конни Эмерсон или на каком топливе работал его двигатель — эти вопросы ушли на второй план. Меня терзало другое: что он так носится с водонепроницаемым бумажником или кошельком, который спрятан в его плавках? Он проверил его, стараясь не привлекать внимания, уже четыре раза; сейчас любопытство совсем меня одолело, ибо в четвертый раз, сразу после игры в коленки с Конни, он даже вытащил его, убедился, что с ним ничего не случилось, и засунул обратно. На зрение я не жаловался, и никаких сомнений по поводу увиденного у меня не было.

Естественно, мне это не понравилось. На общественном пляже, даже на частном пляже или в бассейне, где полно незнакомых людей и переодеваться приходится в одной раздевалке с чужими, человек имеет право позаботиться о своих ценностях, положить их во что-то водонепроницаемое и хранить их у себя на бедре, — собственно, наивным будет тот, кто этого не сделает. Но Рони был гостем этого дома, как и все остальные, переодевался в собственной комнате на втором этаже, недалеко от моей. Подозревать хозяев или гостей в такой обстановке как-то не очень прилично, и даже если подозрения оправданы, то в комнате Рони нашлось бы с десяток первоклассных тайников, куда можно было упрятать так беспокоивший его маленький предмет. А так это оскорбляло всех, включая и меня. Правда, свое беспокойство Рони не афишировал, скорее всего, кроме меня, никто ничего не заметил, но он не имел права так рисковать, ведь люди могли обидеться; мне, во всяком случае, это пришлось не по нраву, и я решил что-то предпринять.

Моей руки коснулись пальцы Медлин. Я допил виски и повернул голову:

— Да?

— Что «да»? — она улыбнулась, чуть приоткрыв глаза.

— Вы до меня дотронулись.

— Разве? Я и не заметила.

Наверное, она со мной заигрывала, но я наблюдал за Гвен, изготовившейся к прыжку с вышки спиной вперед, к тому же нас прервали. К нам подошел Пол Эмерсон и теперь ворчливым тоном обратился ко мне:

— Забыл вас предупредить, Гудвин, — без моего разрешения никаких фотоснимков, я имею в виду, в прессе.

Я откинул голову назад:

— Вообще никаких или только тех, на которых вы?

— На которых я. Пожалуйста, не забудьте.

— Конечно. Ничуть вас не обвиняю.

Он подошел к кромке бассейна и рухнул в воду, по всей видимости, нарочно.

Медлин заговорила:

— Вы считаете, что человеку относительно постороннему, вроде вас, стоит подкалывать такую знаменитость?

— Разумеется. Странно, что это вас удивляет, вы же так хорошо знаете мой репертуар. А разве я сказал что-то остроумное?

— Мм… когда мы зайдем в дом, я вам кое-что покажу. Зря я слишком много болтаю.

На другой стороне бассейна Рони и Конни Эмерсон набрали в легкие побольше воздуха и сиганули в воду. Джимми Сперлинг, которого я для удобства окрестил Младшим, окликнул меня — не опустел ли мой стакан? Уэбстер Кейн тут же вызвался его наполнить. Передо мной, опять-таки капающая, остановилась Гвен — скоро освещение будет подходящим для снимков с западной террасы, и вообще уже пора слегка приодеться, ведь я с ней согласен?

Давно уже работа на детективной ниве не вызывала таких приятных ощущений, и, главное, на небе не маячило ни облачка, если не считать водонепроницаемого бумажника или кошелька, с которым так носился Рони. Тут придется немного поработать… но сиюминутного вмешательства не требовалось.

Глава 4

Через некоторое время в своей комнате на втором этаже — три больших окна, две полутораспальные кровати, а такой мебели и ковров у меня в личной собственности не будет никогда, так отчего не попользоваться временными благами? — я чистил перышки перед выходом к обеденному столу. Потом достал ключи, которые спрятал за книгами на полке, извлек из своего оленьего чемоданчика аптечку и открыл ее. Мои действия были не сопоставимы с дурными манерами Рони: я приехал в этот дом по делу, а природа моих дел заставляла меня носить кое-какие необычные предметы в коробочке-аптечке. Я вынул из нее крошечный, круглый, мягкий и легкий коричневый предмет, осторожно поместил его в маленький карман для монет во внутреннем кармане пиджака. Операцию эту я проделал пинцетом: предмет этот легко растворялся, и ослабить его могла даже влага на моих пальцах. Заперев аптечку, я убрал ее в чемоданчик.

В дверь постучали, и я пригласил войти. На пороге возникла Медлин и сделала два шага вперед; она была окутана в тонкую, белую, складчатую пелену, которая начиналась у груди и шла вниз до самых лодыжек. Лицо в результате стало меньше, а глаза — больше.

— Как вам платье, Арчи? — спросила она.

— Даже очень. Не так чтобы слишком официальное, но вполне… — тут я остановился, взглянув на нее. — Кажется, вы говорили, что вам очень нравится имя Артур. Или мне показалось?

— Арчи мне нравится больше.

— Что ж, придется сменить имя. Когда отец успел вам довериться?

— Он мне не доверялся, — она посмотрела на меня широко распахнутыми глазами. — Вы, наверное, думаете, что я считаю себя особой утонченной и весьма загадочной, верно? Это у меня недавно. Идемте, я вам кое-что покажу. — Она повернулась и вышла из комнаты.

Я последовал за ней по широкому коридору через лестничную площадку, и, спустившись в еще один коридор, мы оказались в другом крыле. Через приоткрытую дверь она завела меня в комнату, вдвое больше моей — хотя моя показалась мне не маленькой, — в открытые окна сюда проникал настоянный летний воздух, к тому же там и сям расставленные в вазах розы источали тонкий аромат. Я хотел внимательно оглядеться, но она подвела меня к столу, открыла на заложенной странице пухлую кожаную папку размером с атлас и показала мне.

— Видите? Как молоды и веселы мы были!

Фотографию я узнал в ту же секунду — такая же была у меня дома. Это была вырезка из «Газетт» от 9 сентября 1940 года. Моя фотография появляется в газетах гораздо реже, чем фотографии Уинстона Черчилля, Роки Грациано или даже Ниро Вулфа, но в тот раз я сподобился выбить пистолет из рук преступника, когда он уже был готов нажать на спуск, поэтому избежать рекламы не удалось.

Я кивнул:

— Этот человек — прирожденный герой.

Она тоже кивнула:

— Мне было семнадцать лет. Целый месяц я была от вас без ума.

— Вполне естественно. Вы ее всем показывали?

— Нет! Черт возьми, вам это должно быть приятно!

— Очень приятно, но час назад было еще приятнее. Я-то думал, вас увлекла линия моего носа, волосы на груди или еще что-нибудь в этом роде, а тут всего лишь детские воспоминания…

— А если я чувствую, что они возвращаются?

— Вы просто хотите подсластить пилюлю. Но возникает проблема. Кто кроме вас может помнить этот снимок, кстати, не единственный?

Она задумалась.

— Гвен, хотя сомнительно… больше, пожалуй, никто. У вас проблема, а у меня вопрос. Что привело вас сюда? Луис Рони?

Пришел мой черед задуматься, и я позволил ей холодно улыбнуться.