К тому же речь идет не об одной Иветте. Отказывает, употребляя собственное выражение доктора, вся машина, и началось это отнюдь не вчера, не за несколько последних недель или месяцев.

Решусь ли я утверждать, что еще двадцать лет назад знал: это кончится плохо? Нет, это значило бы преувеличивать, хотя и не больше, если бы я уверял, будто это началось год назад с появлением Иветты.

Мне хочется...

Жена спустилась ко мне в норковой шубе поверх черного английского костюма и под вуалеткой, придающей таинственность верхней части ее несколько увядшего лица. Когда она подошла, до меня донесся аромат ее духов.

– Ну, заедешь за мной?

– Не знаю.

– Мы могли бы потом пообедать где-нибудь в городе.

– Я позвоню тебе к Корине.

Пока что мне хотелось одного: в полном одиночестве исходить потом в своем углу.

Вивиана коснулась губами моего лба и легким шагом направилась к двери.

– До скорого!

Она не спросила, над чем я работаю. Убедившись, что она ушла, я встал и прижался к оконному стеклу.

Чета клошаров по-прежнему торчит под мостом Мари. Теперь мужчина и женщина сидят рядом, спиной к камням набережной, и смотрят на текущую под арками реку. Издали не видно, двигаются ли у них губы, и невозможно решить, говорят ли они, потеплей укрыв живот и ноги рваными одеялами. А если говорят, то о чем?

Речник, вероятно, уже вернулся с потребным ему запасом вина; в каюте угадывается красноватый огонек керосиновой лампы.

Дождь льет по-прежнему, и почти совсем стемнело.

Прежде чем снова начать писать, я набрал на телефонном диске номер в квартире на улице Понтье, и мне становится нехорошо при мысли, что там раздается звонок, а меня нет. Это ощущение внове для меня и похоже на стеснение или спазм в груди, вынуждающий, подобно сердечнику, прижимать к ней руку.

Телефон звонил долго, словно квартира была пуста, и я уже ждал, что вызов вот-вот прекратится, как вдруг в трубке щелкнуло. Раздраженный заспанный голос пробормотал:

– Ну, что там такое?

Я чуть было не отмолчался. Потом, не называя себя, спросил:

– Спала?

– А, это ты! Спала...

Мы помолчали. К чему спрашивать, что она делала вчера и в котором часу вернулась?

– Ты не перебрала?

Чтобы взять трубку, ей пришлось вылезти из постели: аппарат у нее не в спальне, а в гостиной. Спит она голой. Когда просыпается, у ее кожи специфический ароматзапах женщины в смеси с никотином и алкоголем. Последнее время она пьет особенно много, словно интуиция подсказывает и ей: что-то готовится.

Я не осмелился спросить, там ли он. Зачем? Почему ему там не быть, если я в известном смысле сам уступил место? Он, должно быть, прислушивается к разговору, приподнявшись на локте, а другой рукой нащупывая сигареты в полутьме спальни с задернутыми занавесями.

На ковре и креслах разбросана одежда, всюду где попало стоят рюмки и бутылки, и как только я положу трубку, хозяйка полезет в холодильник за пивом.

Сделав над собой усилие, она осведомляется, словно это ее и вправду интересует:

– Работаешь?

И добавляет, доказывая мне тем самым, что занавеси не отдернуты:

– Все еще льет?

– Да.

Вот и все. Я раздумываю, что бы еще сказать; она, вероятно, занята тем же. На ум мне приходит только смехотворное:

– Будь умницей.

Я представляю себе позу, в которой она сидит на ручке зеленого кресла, ее грушевидные груди, худую, как у хилой девчонки, спину, темный треугольник лобка, который, не знаю уж почему, всегда меня волнует.

– До завтра.

– Вот именно, до завтра.

Я возвращаюсь к окну, но за ним видны теперь только гирлянды фонарей вдоль Сены, их отблески на воде и кое-где на черном фоне мокрых фасадов прямоугольники чьих-то освещенных окон.

Я перечитываю абзац, который начал писать, когда меня прервала жена:

«Мне хочется...»

Не могу вспомнить, что у меня было в голове. Впрочем, мне кажется, что если я намерен продолжать то, что уже именую своим досье, будет благоразумней ничего, ни единой фразы не перечитывать.

"Мне хочется... ".

Ах да! Я, вероятно, собирался сказать: подойти к себе, как я подхожу к своим клиентам. Во Дворце правосудия считают, что из меня получился бы самый грозный следователь: мне удается вытягивать всю подноготную из наиболее неподатливых.

Приемы мои почти всегда одинаковы, и я признаюсь, что пользуюсь своей внешностью, своей пресловутой жабьей мордой и глазами навыкате, которые смотрят на собеседника так, словно не видят его, а это впечатляет. Мое уродство идет мне на пользу, придавая таинственность китайского болванчика.

Некоторое время я даю им поговорить, выложить весь набор фраз, который они подготовили до того, как постучаться ко мне, а сам небрежно делаю заметки, не шевелясь и по-прежнему подпирая левой рукой подбородок, осаживаю их, когда они этого меньше всего ожидают:

– Нет!

Это словечко, произнесенное без повышения голоса и каких-либо пояснений, мало кого не заставляет спустить пары.

– Уверяю вас... – пытаются мне возражать.

– Нет.

– Вы считаете, что я лгу?

– Все произошло не так, как вы рассказываете.

Бывают, особенно среди женщин, такие, кому этого достаточно: они тут же начинают сообщнически улыбаться. Другие все еще упираются:

– Но клянусь вам...

Тогда я встаю, словно разговор окончен, и направляюсь к двери.

– Я сейчас вам все объясню, – встревожено лепечут они.

– Мне нужны не объяснения, а правда. Находить объяснение-дело мое, а не ваше. Если же вы предпочитает лгать...

Мне редко приходится опускать руку на кнопку звонка.

С самим собой я, естественно, не могу разыгрывать подобную комедию. Но если я напишу, например:

"Это началось с год назад, когда... – я волен прервать себя, как делаю это с другими, простым и категорическим:

– Нет!

Это «нет» выбивает их из колеи еще сильнее, чем прежние, и они перестают что-либо понимать.

– Но ведь когда я встретил ее...

– Нет!

– Почему вы находите, что это неправда?

– Потому что надо вернуться к более отдаленным временам.

– К каким же?

– Не знаю. Думайте сами.

Они думают и почти всегда вспоминают какое-либо прошлое событие, объясняющее их драму. Я многих спас таким путем – не процедурными ухищрениями или ораторской жестикуляцией перед присяжными, а вынудив их докопаться до причины своего поведения.

Как и они, я тоже напишу:

– Это началось...

Когда? С Иветтой – не в тот ли вечер, когда, вернувшись из Дворца, я застал ее одиноко сидящей у меня в приемной? Это легкое решение проблемы, которое меня подмывает назвать романтическим. Не будь Иветты, была бы, вероятно, какая-нибудь другая. Кто вообще знает, так ли уж необходимо было вторжение нового элемента в мою жизнь?

К сожалению, в отличие от моих клиентов, когда они садятся в кресло, которое мы называем исповедальным, передо мной не сидит никто, кто помог бы мне – пусть даже просто банальным "нет – докопаться до моей собственной правды.

Клиентам я не позволяю начинать с конца или середины и все-таки сам поступлю именно так, потому что вопрос об Иветте не выходит у меня из головы и мне необходимо от него отделаться. А уж потом, если у меня еще останутся желание и мужество, я попробую копнуть поглубже.

Это случилось в пятницу, чуточку больше года назад – самую чуточку, потому что была середина октября. Я только что выступил в суде с речью по делу о шантаже, вынесение приговора было отложено на неделю, и, помнится, мы с женой должны были обедать в ресторане на авеню Президента Рузвельта в обществе префекта полиции и других персон. Я вернулся из Дворца пешком: до него рукой подать, да и дождь шел мелкий, почти теплый, не то что сегодня.

М-ль Борденав, моя секретарша, которую мне никогда не приходило в голову назвать по имени – как все, я зову ее Борденав, словно общаясь с мужчиной, дожидалась моего возвращения, но маленький Дюре, мой помощник в течение последних четырех с лишним лет, уже ушел.

– В приемной вас ждут, – доложила мне Борденав, подняв голову над зеленым абажуром своей лампы.

Она скорее белокурая, чем рыжая, но, потея, пахнет точь-в-точь как рыжие.

– Кто?

– Какая-то девчонка. Не назвалась, не сказала, зачем пришла. Хочет личной встречи с вами.

– Какая приемная?

У нас две приемных – большая и малая, как мы их называем, и я знал, что секретарша ответит:

– Малая.

Она не любит женщин, настаивающих на личной встрече со мной.

Как был, с портфелем под мышкой, в шляпе и мокром плаще, я распахнул дверь и обнаружил незнакомку в кресле; скрестив ноги и дымя сигаретой, она читала киножурнал. Посетительница тут же вскочила и посмотрела на меня так, словно перед ней возник киноактер во плоти.

– Пройдемте со мной.

Я обратил внимание на ее дешевое пальтишко, туфли со стоптанными каблуками и, главное, прическу – конский хвост, модный у танцовщиц и известных девиц с Левого берега.

У себя в кабинете я разделся и сел на свое место, указав ей на кресло напротив.

– Вас кто-нибудь направил сюда? – осведомился я.

– Нет, я сама пришла.

– Почему вы обратились именно ко мне, а не к другому адвокату?

Я частенько задаю этот вопрос, хотя ответ не всегда льстит моему самолюбию.

– А вы не догадываетесь?

– Я больше не играю в загадки.

– Допустим, потому, что у вас есть привычка добиваться оправдания своих клиентов.

Недавно один журналист сказал то же самое по-другому, и в таком виде фраза обошла всю прессу:

«Если вы невиновны, берите любого адвоката; если виновны, адресуйтесь к мэтру Гобийо».

Лицо незнакомки было беспощадно освещено лампой, и я помню, что чувствовал себя неловко, всматриваясь в его черты: оно одновременно было детским и очень старым, этакой смесью простодушия и плутоватости, невинности и порока, добавил бы я, если бы мне не претили эти слова, которые я резервирую для присяжных.