Огюстен ошарашенно уставился на капитана.

– Вы не думаете, – наконец пробормотал он, – что я…

– Если бы я так думал? – неожиданно улыбнулся Шамон, – я бы вас задушил. Мы просто хотим кое-что выяснить. Насколько я знаю, это не первый подобный случай. Мсье Бенколин сообщил мне, что шесть месяцев назад другая девушка посетила «Музей Огюстена» и…

– Я никогда об этом не слышал!

– Нет, вмешался Бенколин. – Она часто бывала у вас, но вас мы считаем вне подозрений. Кроме того, ту девушку так и не нашли. Она могла исчезнуть добровольно – такие вещи случаются иногда.

Несмотря на испытываемый страх, Огюстен заставил себя выдержать холодный взгляд детектива.

– А почему, спросил он, – этот мсье так уверен, что она вошла в мой музей и не вышла обратно?

– Я отвечу на этот вопрос, – сказал Шамон. – Мы были помолвлены с мадемуазель Дюшен. В настоящее время я в отпуске. Помолвка состоялась год назад, и с тех пор я ее не видел, а в наших отношениях произошли перемены. К вам это не имеет никакого отношения. Вчера мадемуазель Дюшен должна была встретиться в павильоне Дофина со своей подругой, мадемуазель Мартель, и со мной. Она повела себя довольно странно. В четыре часа она позвонила мне и сообщила, что наша встреча не состоится. Причину она не назвала. Я позвонил мадемуазель Мартель и узнал, что она получила только что такой же отказ. Я почувствовал в Этом что-то странное и немедленно отправился домой к мадемуазель Дюшен. Когда я подъехал к ее дому, она садилась в такси. Я последовал за ней в другом такси.

– Вы следили за ней?

Шамон замолчал. Лишь желваки играли на его скулах.

– У меня нет причин защищаться от подобного обвинения, – снова заговорил он, – Права жениха… Я очень удивился, когда увидел, что она направилась в этот район-это плохое место для молодой девушки даже днем. Она вышла из такси у «Музея Огюстена». Я был изумлен, ибо никогда не подозревал, что она интересовалась восковыми фигурами. Я не знал, стоит ли мне идти за ней дальше – у меня все же есть совесть.

Похоже, этот человек никогда не выходил из себя. Французские солдаты всегда остаются джентльменами. Шамон оглядел нас и продолжал.

– Я увидел объявление, что музей закрывается в пять часов, и решил подождать. Было только половина четвертого. Когда музей закрылся, а мадемуазель Дюшен не появилась, я предположил, что она воспользовалась другим выходом. Кроме того, я был сердит, что все это время простоял на улице. – Он уставился на Огюстена. – Когда я сегодня узнал, что она не возвращалась домой, я провел расследование и выяснил, что в музее нет другого выхода. Это так?

Огюстен откинулся на спинку кресла.

– Но он есть! Есть другой выход!

– Не для посетителей, я полагаю, – заметил Бенколин.

– Нет… нет, конечно, нет! Он ведет на улицу, которая позади музея. Это частный ход. Но мсье сказал…

– И он всегда заперт, – задумчиво продолжал Бенколин.

Старик всплеснул руками.

– Но что вам нужно от меня? – закричал он. – Скажите, вы хотите арестовать меня за убийство?

– Нет, – ответил Бенколин. – Мы только хотим осмотреть ваш музей. И мы хотим знать, видели ли вы эту девушку.

Огюстен положил дрожащие руки на стол и уставился на Бенколина.

– Тогда я отвечу – да, – воскликнул он. – Да! Потому что подобные вещи происходят в моем музее, а я их не понимаю. Я начинаю считать себя сумасшедшим. – У него затряслась голова.

Шамон мягко прикоснулся к его плечу.

– Я не знаю, сможете ли вы понять то, что я имею в виду, – сказал старик. Голос его звучал хрипло. – Цель, иллюзия, дух восковых фигур… Эта атмосфера смерти… Они безмолвны и неподвижны. Они выставлены в каменных гротах подальше от дневного света и освещены зеленоватым светом. Кажется, что вы находитесь на дне моря. Вы понимаете? Все мертво, ужасно, величественно… Там реальные сцены из прошлого. Марат, заколотый в ванне. Людовик XIV с головой, отрубленной гильотиной. Мертвый бледный Бонапарт, лежащий в постели в своей коричневой комнатке на острове Св. Елены, рядом слуги…

Огюстен говорил как бы про себя.

– И – вы понимаете? – эта тишина, эта неподвижность – это мой мир. Я думаю, он похож на смерть, потому что смерть может заморозить людей в любых положениях, в которых она их застанет. Но это единственная фантазия, которую я себе позволяю. Я не воображаю, что они живы. Много ночей я бродил среди своих фигур и часто стоял, между ними. Я наблюдал за мертвым Бонапартом, представляя, что действительно нахожусь при его смерти. Воображение даже заставило меня слышать шум ветра, и видеть мерцание света…

– Это дьявольская чушь! – рявкнул Шамон.

– Нет… позвольте мне продолжать! – настаивал Огюстен странным голосом. – Господа, я всегда испытываю слабость после этого. Я дрожу, и у меня слезятся глаза. Но, вы понимаете, я никогда не верил в то, что мои фигуры живут. Если бы одна из них шевельнулась, – его голос дрогнул, – если бы хоть одна из них шевельнулась, я бы сошел с ума.

Это было то, чего он боялся. Шамон сделал нетерпеливое движение, но Бенколин знаком успокоил его.

– Вы стали бы смеяться над человеком, который, стоя в музее восковых фигур, вдруг заговорил бы с одной из них, считая ее живой? – Старик уставился на Бенколина. Тот кивнул. – Вы видели их и знаете, что они похожи на настоящих. А видели вы их двигающимися или разговаривающими? В моей галерее ужасов есть фигура мадам Лучар, убийцы топором. Вы слышали о ней?

– Я отправил ее на гильотину, – кратко сказал Бенколин.

– А! Понимаете, мсье, – с еще большим беспокойством говорил Огюстен, – некоторые из этих фигур – мои, друзья. Я люблю их, я могу разговаривать с ними. Но эта мадам Лучар… Я ничего не мог с ней сделать, даже когда лепил ее из воска. Это шедевр! Но она меня пугает. – Старик вздрогнул. – Она стоит в музее тихая и скромная, со сложенными руками. Похожа на новобрачную, в пальто с меховым воротником и в маленькой коричневой шляпке. Однажды ночью несколько месяцев назад, когда я закрывал музей, могу поклясться в этом, я видел мадам Лучар идущей по галерее.

Шамон стукнул кулаком по столу.

– Пошли, – сказал он нам. – Этот человек – сумасшедший.

– Но нет, это была иллюзия… Она стояла на своем обычном месте. – Огюстен повернулся к Шамону. – Вам лучше выслушать меня, потому что это имеет прямое отношение к вам. Мадемуазель, которая, по вашим словам, исчезла, была вашей невестой. Хорошо! Вы спросите меня, почему я вспомнил о вашей невесте. Я расскажу вам. Она пришла вчера около половины четвертого, незадолго до закрытия. В главном холле было всего два или три человека, и поэтому я заметил ее. Она стояла около двери, ведущей в подвал, – там у меня галерея ужасов, – и смотрела на меня как на восковую фигуру. Красивая девушка. Шикарная. Потом она спросила меня: «Где здесь Сатир?»

– Какого черта она имела в виду? – спросил Шамон.

– Это одна из фигур галереи. Но послушайте! – Огюстен наклонился вперед. Его белые усы и бакенбарды, бледно-голубые глаза и потное лицо – все дрожало от волнения. – Она поблагодарила меня. Когда она спустилась вниз, я подумал, что надо проверить время, не пора ли закрывать. Как только я обернулся в сторону лестницы… Зеленоватый свет освещал шершавые камни стены возле лестницы. Мадемуазель почти скрылась за поворотом, я слышал ее шаги. А потом, я могу поклясться, я увидел на лестнице другую фигуру, следовавшую за вашей невестой. Мне показалось, что это была мадам Лучар, покойная убийца из моей галереи. Я видел ее меховой воротник и маленькую коричневую шляпку.

Глава 2

Зеленый свет убийства

Хриплый дрожащий голос замер. Шамон схватил Огюстена за руку.

– Вы или законченный негодяй, – ломким голосом воскликнул он, – или действительно сумасшедший.

– Спокойнее! – сказал Бенколин, – Больше похоже на то, мсье Огюстен, что вы видели реальную женщину. Вы выяснили это?

– Я… испугался, – ответил старик и полными слез глазами посмотрел на нас. – Но я не видел никого похожего в музее за весь день. Я был слишком потрясен, чтобы пойти и убедиться, что фигура на месте. Я подумал, что увижу там же восковое лицо и стеклянные глаза. Я поднялся наверх и спросил свою дочь, которая дежурила у входа, не продавала ли она билет кому-нибудь, похожему на мадам Лучар. Она ответила, что нет. Я знал это.

– Что вы сделали дальше?

– Я вернулся в свою комнату и выпил немного бренди. Мне было холодно. Я не всходил оттуда, пока не настало время закрывать музей.

– Вы больше никому не продавали билеты в тот день?

– Было очень мало посетителей, мсье! – воскликнул старик. – Сейчас я впервые рассказал об этом случае. Вы говорите, что я сумасшедший. Возможно, не знаю.

Он опустил голову на руки.

Бенколин встал и надел шляпу, надвинув ее на глаза. Складки вокруг его рта стали более резкими.

– Давайте начнем с музея, – сказал он.

Вместе с Огюстеном, который казался слепым, мы вышли в зал, где снова надрывался оркестр. Я вспомнил о человеке, на которого обратил мое внимание Бенколин, о человеке с хищным носом и странным взглядом. Он сидел на том же месте, держа в руке сигарету, но сейчас он сидел напряженно, как пьяный. Его девицы исчезли. Он разглядывал большую груду тарелок и улыбался.

Мы вышли на улицу. Огромная черная тень арки порта Сен-Мартен четко вырисовывалась на фоне звездного неба. Деревья шелестели листвой и протягивали к нам свои руки-ветви. Окна кафе были ярко освещены, и сквозь занавески можно было разглядеть официантов, расставляющих стулья. На углу разговаривали двое полицейских. Они отдали честь Бенколину. Мы пересекли бульвар Сен-Дени и вышли на правую сторону Севастопольского бульвара. Мы никого не видели. Но я чувствовал, что за нами наблюдают из-за дверей, что люди, прижимаются к стенам домов, что после нас происходит какое-то движение.