— Ну, разумеется, — консул словно кому-то возражал, — строго говоря, это дело полиции. Хотя, должен сказать… Впрочем, погодите минуточку, я сейчас позвоню. У меня есть личные связи… Самое верное — снестись на должном уровне, правильно? Итак…

После нескольких попыток состоялся долгий, практически непонятный разговор, прислушиваясь к которому Барнаби догадывался, что его преподносят как самого прославленного романиста Великобритании. Делая паузы, чтобы переспросить Барнаби, консул со скоростью диктовки изложил детали происшествия и, покончив с ними, рассыпался в благодарностях:

— Е stato molto gentile… grazie, molto grazie, Signore[9]. — Это понимал даже бедняга Барнаби.

Консул положил трубку и состроил гримасу.

— Полиция не слишком-то радует, — сказал он. У Барнаби засосало под ложечкой. — Уверяю, что все возможное будет сделано, но ведь у них маловато исходных данных, правда? — подчеркнул консул. — Все же, — оживившись, добавил он, — всегда есть шанс, что вас будут шантажировать.

— Шантажировать?

— Ну, видите ли, тот, кто взял кейс, вероятно, ожидал найти если не драгоценности или деньги, то что-либо вроде документов, за возвращение которых будет предложено вознаграждение, и таким образом возникнет основа для сделки. Шантаж, конечно, не точное слово, — поправил себя консул. — Вернее было бы сказать вымогательство. Хотя… — Он не любил заканчивать предложения, и его последнее слово повисло в атмосфере крайней неловкости.

— Стало быть, следует дать объявление в газетах и предложить вознаграждение?

— Конечно. Конечно. Мы что-нибудь придумаем. Мы сообщим моей секретарше все что надо по-английски, она переведет и разошлет в газеты.

— Я вам доставляю столько хлопот, — сказал несчастный Барнаби.

— К этому мы привыкли, — консул вздохнул. — Вы говорите, на рукописи стояло ваше имя и лондонский адрес, но кейс был заперт. Конечно, это вряд ли что-нибудь значит.

— Думаю, что ничего.

— Вы остановились…

— В пансионе «Галлико».

— Ах, да. Там есть телефон?

— Да… кажется… где-то записан.

Барнаби рассеянно поискал в нагрудном кармане и вытащил из него бумажник, паспорт и два конверта, которые упали лицом вниз на письменный стол. На обороте одного из них был записан адрес и телефон пансиона «Галлико».

— Вот, — сказал он и подвинул конверт консулу, который сразу заметил на нем герб королевства.

— Да, да. Благодарю вас. — Он усмехнулся. — Я вижу, вы отметились и послали им книгу с надписью, — сказал он.

— Что? Ах, это… Да нет, — пробормотал Барнаби. — Это званый обед. Завтра. Извините, что отнял у вас столько времени. Огромное вам спасибо.

Сияя улыбкой благожелательности, консул протянул через стол ладонь плавничком:

— Что вы, что вы. Очень рад вашему приходу. Учитывая все обстоятельства, я почти уверен… Nil desperandum[10], знаете ли, nil desperandum. Не горюйте!

Но прошло два дня, и не было ни малейшего отклика на газетные объявления, и ничего хорошего не получилось из долгой, омраченной языковыми затруднениями беседы с очаровательной представительницей квестуры[11], так что Барнаби не мог не горевать о своей утрате. Он был на обеде в посольстве и пытался соответствующим образом реагировать на соболезнования и заботу посла. Но по большей части он сидел в садике на крыше пансиона «Галлико» среди гераней в горшках и стремительных ласточек. Его спальня стеклянной дверью выходила в глухой угол садика, и он напряженно прислушивался к каждому телефонному звонку в помещении. Порой он готов был уже допустить, что придется заново написать сто тысяч слов романа, но от такой перспективы ему становилось худо физически и морально, и он гнал от себя эту мысль.

Очень часто ему казалось, что он летит куда-то вниз в дьявольском лифте. Из короткого забытья он рывком возвращался к прежнему кошмару. Он говорил себе, что обязан написать и агенту, и издателю, но эта обязанность была горше желчи, и он все сидел и вслушивался, не звонит ли телефон.

На третье утро в Рим пришла жара. Садик на крыше раскалился, как печь. Он сидел один в своем углу с несъеденной булочкой, горшочком меда и тремя осами. От состояния раздражительной апатии он наконец перешел к тому, что могло быть названо отчаянием с большой буквы, и с отвращением говорил себе:

— И всего-то мне нужно хорошенько выплакаться в чью-нибудь просторную жилетку.

Подошел один из официантов.

— Finito?[12] — как обычно пропел он. И когда Барнаби дал положительный ответ, он сделал жест, который можно было принять за приглашение войти в помещение. Сначала Барнаби решил, что официант указывает на то, что здесь слишком жарко, но потом подумал, что по какой-то причине его хочет видеть хозяйка.

И вдруг в нем всколыхнулась надежда — он увидел, как из дверей выходит и направляется к нему полный мужчина в куртке, наброшенной на плечи. В спину ему светило солнце, и он казался призраком, темным и нематериальным, но Барнаби сразу узнал его.

Перед его глазами замелькали картины злосчастного дня. Он видел мужчину, как тогда, между головами влюбленных, под аккомпанемент грома и молний. И он не мог бы сказать себе, было ли испытанное им чувство лишь опасливым облегчением или блаженной разрядкой двухдневного напряжения. А когда мужчина оказался в тени и вынул из-под пиджака его кейс, Барнаби лишь подумал, что хорошо бы вдруг не потерять сознание.

— Мистер Барнаби Грант? — спросил мужчина. — Думаю, вы рады видеть меня, так ведь?!

4

«Галлико» неожиданно переполнился горничными, и пришлось сбежать в крохотное кафе неподалеку, в тенистом переулочке близ Пьяццы Навона. Так предложил его спутник.

— Если только, конечно, вы не предпочтете что-нибудь пошикарнее — например, вроде Пьяццы Колонна, — сказал он насмешливо, и Барнаби содрогнулся.

Он взял с собой кейс и, по настоянию своего посетителя, открыл его. Там в двух папках, перетянутых широкими резиновыми лентами, лежала его книга. Последнее письмо от агента по-прежнему находилось сверху, как он положил его.

Возбужденный, он предложил своему гостю коктейли, шампанское, коньяк, вино — что угодно, — но когда ему напомнили, что еще нет десяти утра, снизошел до кофе.

— Так вы позволите мне в более подходящий час, — сказал он, — а тем временем я должен… гм… конечно.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака. Его сердце до сих пор билось как сумасшедшее.

— Вы думаете о вознаграждении, которое столь щедро обещали, — сказал его спутник. — Прошу вас — не надо. Это исключено. Оказать услугу, хотя бы и незначительную, самому Барнаби Гранту — это и есть наивысшее вознаграждение. Поверьте.

Этого Барнаби не ожидал, он тотчас же почувствовал, что поступил в наивысшей степени некрасиво. Надо полагать, его ввел в заблуждение внешний вид человека: не только поношенная куртка из альпаги, которая сменила английский твид и точно так же была наброшена на плечи, открывая сомнительную рубашку с открытым воротником и потертыми манжетами, не только черно-зеленая шляпа и до предела изношенные ботинки, но нечто неуловимое в самом человеке. «Ах, если бы он оказался посимпатичнее, — подумал Барнаби, — по крайней мере, я обязан относиться к нему с симпатией».

Пока его спутник говорил, Барнаби обнаружил, что предается профессиональному занятию романиста: он уже изучал коротко стриженную, как у американского школьника, круглую голову с редкой челочкой мышиного цвета. Он отметил крайнюю бледность кожи, ее почти женскую гладкость и нежность, неожиданно толстые яркие губы и большие прозрачные глаза, которые так пристально вглядывались в его глаза на Пьяцце Колонна. Голос и манера говорить? Высокий, но приглушенный голос, выговор правильный, но слова он все-таки подбирает. По-видимому, английским ему давно не приходилось пользоваться. Он педантично выговаривал фразу за фразой, словно заранее заучил их для произнесения речи на публике.

Руки у него были пухлые, слабые, ногти обгрызены до мяса.

Звали его Себастиан Мейлер.

— Вы, конечно, спросите, — говорил он, — почему вы подверглись такому, несомненно, мучительному ожиданию. Вы хотите знать подробности, верно?

— Очень хочу.

— Не смею надеяться, что вы заметили меня в то утро на Пьяцце Колонна.

— Заметил. И даже хорошо запомнил.

— Вероятно, я на вас неприлично глазел. Видите ли, я сразу узнал вас по фотографии на суперобложке. Должен признаться, я ваш страстный поклонник, мистер Грант.

Барнаби что-то пробормотал.

— Кроме того, и это имеет больше отношения к делу, я, что называется, старый бывалый римлянин. Я прожил здесь много лет и кое-что знаю о разных уровнях римского общества. Включая самые низкие. Вы видите, я откровенен.

— А почему бы и нет?

— Действительно, почему бы и нет! Полагаю, некоторые наши соотечественники назвали бы мою деятельность разгребанием грязи, но мотивы ее эстетические и, я бы даже сказал, философские — однако я не буду утомлять вас этим. Достаточно, если я скажу, что в ту минуту, когда я узнал вас, я также узнал презренного типа, известного на римском дне под кличкой — я перевожу — «Легкорукий». Он стоял прямо за вашей спиной. Глаза его были нацелены на ваш кейс.

— Боже!

— Да, да. Ну, вы помните, как внезапно надвинулась и разразилась гроза и как под ливнем в суматохе между клиентами с соседних столиков завязался скандал.

— Да.

— И тогда что-то сильно ударило вас в спину и вы упали ничком на столик.

— Все верно, — согласился Барнаби.

— Конечно, вы подумали, что вас задел один из дерущихся, но это было не так. Субъект, которого я только что упомянул, воспользовался потасовкой, выскочил вперед, ударил вас плечом, схватил ваш чемоданчик и бросился наутек. Маневр был великолепно рассчитан и исполнен с величайшей точностью и быстротой. Ваши соседи продолжали кричать друг на друга, а я, дорогой мистер Грант, пустился в погоню.