Фосетт, с мрачным и решительным выражением на пухлом лице, мерил шагами комнату погибшего коллеги, когда зазвонил телефон. Он тут же поднял трубку и услышал хриплый срывающийся голос:

— Фосетт? Это вы, Фосетт?

— Я. Кто это?

— Я не скажу вам этого по телефону. Вы прекрасно знаете, кто это. Вы втравили меня в это. — Голос так сильно дрожал, что его невозможно было узнать. — Ради бога, приходите скорее сюда, произошло нечто ужасное.

— Что именно?

— Приходите скорее. — Голос стал умоляющим. — И ради бога, приходите один. Я буду у себя в кабинете. В цирке.

Связь прервалась. Фосетт подергал рычажок, но в трубке было тихо. Он положил трубку, вышел из комнаты и запер за собой дверь. Потом вошел в лифт, спустился в подземный гараж, сел в машину и поехал в цирк сквозь тьму и дождь.

Огни, освещавшие цирк, были выключены, лишь кое-где горели тусклые лампочки — было уже очень поздно, и сотрудники цирка давно устроились на ночь в цинковом поезде. Фосетт вышел из машины и поспешил к клеткам с животными, рядом с которыми находился обшарпанный рабочий кабинет директора цирка. Здесь оказалось довольно светло, однако нигде не было видно ни одного человека. Вначале это очень удивило Фосетта, который знал, как Ринфилд дорожит своими четвероногими артистами. Но потом Фосетт подумал, что в отсутствии персонала нет ничего странного: какой нормальный человек станет входить в клетки к индийским слонам или к нубийским львам? Этими животными не только трудно управлять, их так же трудно украсть и вывести из цирка. Большинство животных спали, лежа на полу своих клеток, кроме слонов, привязанных за передние ноги и стоявших раскачиваясь из стороны в сторону. Двенадцать бенгальских тигров беспокойно метались по клеткам и время от времени рычали без видимой причины.

Фосетт направился было к кабинету Ринфилда, но в изумлении остановился, заметив, что в его единственном окне темно. Он подошел поближе и подергал дверь. Она была не заперта. Фосетт открыл дверь и заглянул внутрь. И тут свет померк у него в глазах.

Глава 3

Почти всю ночь Ринфилд не спал, и неудивительно: он размышлял о том, что произошло за день и какие еще неприятности принесут с собой эти события. В конце концов в пять утра Ринфилд встал, принял душ, побрился, оделся, покинул свои роскошные покои в поезде и направился туда, где располагались животные. Он всегда инстинктивно искал успокоения в общении с ними. Ринфилд любил цирк, цирк был его настоящим домом. Между Ринфилдом и его животными существовали определенная гармония и взаимопонимание, которых у него не было со студентами в те годы, когда он преподавал экономику. Ринфилд считал свою прежнюю преподавательскую деятельность напрасной тратой времени и полагал, что зря угробил на нее лучшие годы жизни. Кроме того, директор цирка рад был провести некоторое время с Джонни, ночным сторожем, который, несмотря на разделявшую их социальную пропасть, был старинным приятелем и доверенным лицом Ринфилда. Правда, этой ночью директор цирка никому не собирался исповедоваться.

Джонни нигде не оказалось. Это было странно, потому что старик-сторож никогда не спал на посту, хотя его работа была не слишком трудна: он должен был сообщать дрессировщикам или ветеринарам о любых признаках нездоровья у животных. Сначала отсутствие Джонни лишь слегка удивило Ринфилда, потом он забеспокоился и принялся тщательно осматривать помещение, пока не обнаружил сторожа в темном углу. Джонни, пожилой иссохший калека — он не раз падал с каната, — был надежно связан, и во рту у него торчал кляп. Сторож не пострадал, но был ужасно разгневан.

Ринфилд вынул кляп, развязал старика и помог ему подняться на дрожащие ноги. За долгую жизнь в цирке сторож собрал обширную коллекцию непечатных выражений и теперь использовал их все до единого, чтобы выразить обуревавшие его чувства.

— Кто тебя связал? — спросил Ринфилд.

— Не знаю, босс. Это для меня загадка. Я ничего не видел и ничего не слышал. — Старик осторожно потер затылок. — Такое ощущение, словно меня стукнули мешком с песком.

Директор цирка осмотрел тощую шею Джонни. На ней было немало синяков, но кожа не была содрана или поцарапана. Ринфилд обнял старого приятеля за плечи.

— Так оно и есть. Пойдем, старина. Посидим в моем кабинете. У меня там есть кое-что, чтобы тебя приободрить. Потом позвоним в полицию.

Они были на полпути к рабочему кабинету директора, когда плечи Джонни неожиданно напряглись и он произнес хриплым изменившимся голосом:

— Боюсь, у нас тут есть для полиции кое-что похуже, чем мешок с песком, босс.

Ринфилд вопросительно посмотрел на старика, потом проследил за взглядом его расширившихся глаз.

В клетке с бенгальскими тиграми лежали растерзанные останки того, что когда-то было человеком. Уцелело лишь несколько обрывков одежды и колодка орденских лент, которую Ринфилд тотчас же узнал. Это было все, что осталось от полковника Фосетта.


Ринфилд, как завороженный, с ужасом смотрел на происходящее. В этот предутренний час в цирке было полно народу: рабочие цирка, артисты, полицейские в форме и детективы в штатском толпились возле клеток с животными и гадали, что же здесь произошло. Сотрудники «скорой помощи» завернули в пластик останки Фосетта и положили их на носилки. Немного в стороне от остальных стояли дрессировщик тигров Мальтиус, дрессировщик львов Нойбауэр и Бруно. Несколько минут назад эти трое вошли в клетку с тиграми и вынесли останки Фосетта.

Ринфилд повернулся к адмиралу, которому он сразу позвонил и который, прибыв на место происшествия, не потрудился представиться или как-то объяснить свое присутствие здесь. Тем не менее ни один полицейский не побеспокоил его расспросами: наверняка какой-нибудь высший чин приказал оставить этого человека в покое.

Ринфилд обратился к адмиралу:

— Скажите бога ради, кто мог совершить подобное злодейство?

— Я очень сожалею о случившемся, мистер Ринфилд. — Подобные слова были совершенно нехарактерны для адмирала, который не имел привычки выражать сожаление о чем бы то ни было. — Жаль Фосетта. Он был одним из моих самых способных и надежных сотрудников и вообще достойнейшим человеком. И сожалею, что навлек на вас такую беду. Без подобной рекламы в прессе цирк вполне мог бы обойтись.

— Черт с ней, с прессой! Кто мог это сделать?

— Себя мне тоже немного жаль, — продолжал адмирал. — Вы спрашиваете кто? Разумеется, тот же, кто убил Пилгрима. Я знаю об этом не больше вас. В одном уверен: кто бы ни был этот человек или эти люди, они знали, что Фосетт сюда придет, поэтому заранее связали сторожа и засунули ему кляп. Старику повезло, что его не кинули в клетку с тиграми вместе с Фосеттом. Думаю, нашего коллегу вызвали сюда ложным телефонным звонком. Мы это скоро узнаем. Я велел проверить.

— Проверить что?

— Каждый звонок в наше учреждение и из него записывается на пленку. Исключение составляют звонки, сделанные по телефонам, снабженным шифровальными устройствами. Если повезет, через несколько минут у нас будет эта запись. А пока я хотел бы побеседовать с людьми, которые вынесли из клетки останки Фосетта. С каждым по очереди. Как я понял, один из троих — ваш дрессировщик тигров. Как его зовут?

— Мальтиус. Но… но он вне подозрений.

— Я не сомневаюсь, — терпеливо ответил адмирал. — Вы думаете, что при расследовании убийства допрашивают только подозреваемых? Пожалуйста, пошлите кого-нибудь за Мальтиусом.

Мальтиус, темноглазый болгарин с открытым лицом, был явно очень расстроен.

— Вам не из-за чего так расстраиваться, — доброжелательно обратился к нему адмирал.

— Это сделали мои тигры, сэр, — ответил болгарин.

— Вы единственный человек, которого ваши тигры не тронули бы. Или они могут наброситься и на вас?

— Не знаю, сэр. Если человек спокойно лежит, тигры вряд ли его тронут. — Мальтиус заколебался. — Но при некоторых обстоятельствах они могут растерзать и лежащего неподвижно.

Адмирал терпеливо ждал объяснений, и Мальтиус продолжил:

— Если их спровоцировали. Или…

— Да?

— Или если звери почувствовали запах крови.

— Вы в этом уверены?

— Разумеется, он уверен!

Адмирал, который не вполне сознавал, насколько дороги Ринфилду его люди, был поражен его резким тоном.

— А что вы думаете, сэр? Мы кормим тигров кониной и говядиной — сырым мясом, которое пахнет кровью. Тиграм не терпится схватить мясо, и они рвут его зубами и когтями. Вы когда-нибудь видели, как кормят тигров?

Адмирал воочию представил, как погиб его подчиненный, и невольно вздрогнул.

— Не видел и вряд ли когда-нибудь захочу видеть! — Он снова повернулся к Мальтиусу: — Значит, могло быть так, что Фосетта ударили ножом и бросили в клетку живым, неважно, в сознании или без сознания, ведь у мертвых кровь не течет.

— Не исключено, сэр. Только сейчас уже невозможно найти на теле ножевую рану.

— Это я понимаю. Дверца клетки была заперта снаружи. Можно ли ее запереть изнутри?

— Нет. Изнутри дверцу можно закрыть только на задвижку. Она не была закрыта.

— Разве это не удивительно?

Мальтиус впервые еле заметно улыбнулся.

— С точки зрения дрессировщика, тут нет ничего удивительного. Перед тем как войти в клетку, я снаружи вставляю ключ в замок и оставляю его в таком положении. Оказавшись внутри, я закрываю дверь на задвижку: нельзя допустить, чтобы она случайно открылась сама или от толчка одного из тигров и чтобы тигры вышли погулять. — Мальтиус улыбнулся еще раз, но опять без особой радости. — Это и для меня важно. Если что-то пойдет не так, как надо, я всегда могу отодвинуть задвижку, выйти и повернуть ключ снаружи.

— Благодарю вас. Вы не могли бы пригласить вашего друга…