— Мне нужно поговорить с тобой, Джон, — сказал он. — Я очень ослабел. Ты хорошо меня слышишь?

— Да, хорошо.

— Налей мне ложку лекарства вон из этого флакона. После него мысли меньше мешаются. Я написал завещание. Джон.

— Так, — сказал коммерсант, ставя флакон на место.

— Нотариус составил его сегодня утром. Нагнись пониже — так тебе будет слышнее. У меня осталось меньше пятидесяти тысяч. Мне следовало бы ликвидировать дело еще несколько лет назад.

— Я же тебя предупреждал, — сухо перебил его Гердлстон.

— Да, да, конечно. Но я хотел сделать как лучше… Сорок тысяч я оставляю моей дорогой дочери Кэт.

На лице Гердлстона появилось выражение интереса.

— А остальное? — спросил он.

— Остальное я распорядился разделить поровну среди лондонских школ для бедных. Мы с тобой оба были в юности бедняками, Джон, и знаем, как много значат такие школы.

На лице Гердлстона как будто отразилось разочарование. Больной очень медленно, с трудом продолжал:

— Моя дочь получит сорок тысяч фунтов. Но они помещены так, что до совершеннолетия она ни сама не сможет воспользоваться капиталом, ни уполномочить на это кого-нибудь другого. У нее нет друзей, Джон, и нет родственников, кроме моего троюродного брата доктора Джорджа Димсдейла. Она остается совсем одинокой и беззащитной. Умоляю тебя, возьми ее в свой дом. Обходись с ней, как если бы она была твоей дочерью. А главное, охрани ее от всех тех, кто будет готов погубить ее юную жизнь, лишь бы завладеть ее состоянием. Обещай мне это, старый друг, и я умру счастливым.

Коммерсант ничего не ответил. Его густые брови задумчиво сошлись на переносице, а лоб прорезали глубокие морщины.

— Ты единственный праведный и справедливый человек среди тех, кого я знаю, — продолжал страдалец. — Дай мне воды, у меня совсем пересохло во рту. И если, чего да не допустит бог, моя милая девочка умрет до того, как выйдет замуж, тогда… — Больной задохнулся и умолк.

— Ну, что тогда?

— Тогда, мой старый друг, ее состояние перейдет к тебе, потому что никто не сумеет распорядиться им лучше тебя. Таковы условия моего завещания. Но ты будешь беречь и лелеять Кэт, как берег бы и лелеял ее я сам. Она нежный цветок, Джон, и слишком слаба, чтобы остаться без защиты. Обещай мне, что ты поможешь ей. Ты обещаешь?

— Обещаю, — ответил Джон Гердлстон глубоким голосом. Он встал и нагнулся совсем низко, чтобы расслышать слова умирающего.

Харстон быстро слабел. Он с трудом указал на лежащую на столе книгу в коричневом переплете.

— Возьми ее в руки, — сказал он.

Коммерсант взял книгу.

— А теперь повторяй за мной: я клянусь и торжественно обязуюсь…

— Я клянусь и торжественно обязуюсь…

— …лелеять и охранять, как если бы она была моей собственной дочерью… — донесся дрожащий голос с кровати.

— …лелеять и охранять, как если бы она была моей собственной дочерью… — повторил глубокий бас коммерсанта.

— …Кэт Харстон, дочь моего покойного друга…

— …Кэт Харстон, дочь моего покойного друга…

— …И как я поступлю с ней, так да поступит со мной моя собственная плоть и кровь!

Голова больного бессильно упала на подушку.

— Благодарение богу, — пробормотал он, — теперь я могу умереть спокойно.

— Отврати свои мысли от суеты и праха этого мира, — сурово сказал Джон Гердлстон, — и устреми их на то, что вечно и не подвластно смерти.

— Ты уже уходишь? — грустно спросил больной, увидев, что коммерсант взял свою шляпу и палку.

— Да, я должен идти. У меня в шесть часов свидание в Сити, на которое я не могу не явиться.

— И у меня свидание, на которое я не могу не явиться, — прошептал умирающий со слабой улыбкой.

— Я сейчас же пошлю к тебе сиделку, — сказал Гердлстон, — прощай.

— Прощай. Да благословит тебя бог, Джон.

Крепкая, сильная рука здорового человека на мгновение сжала ослабевшие горячие пальцы больного. А потом Джон Гердлстон тяжелым шагом спустился по лестнице, и на этом закончилось последнее прощание друзей, чья дружба длилась сорок лет.

Коммерсант явился на свое свидание в Сити вовремя, но задолго до того как он добрался туда, Джон Харстон отправился на то последнее ужасное свидание, вестник которого — Смерть.

Глава II

Благотворительность a la mode[1]

Было пасмурное октябрьское утро. Со времени вышеописанных событий прошло несколько недель. Сумрачный городской воздух казался еще более сумрачным сквозь матовые стекла конторы на Фенчерч-стрит. Гердлстон, такой угрюмый и серый, словно он был воплощением осенней погоды, склонился над своим столом красного дерева.

Перед началом дневных трудов он отмечал в развернутом перед ним длинном списке биржевые курсы тех товаров, в которые были вложены капиталы фирмы. В кресле напротив него сидел, развалясь, его сын Эзра: лицо молодого человека несколько опухло, а под глазами виднелись темные круги, потому что он веселился почти до утра, а теперь расплачивался за это.

— Фу! — воскликнул его отец, с отвращением оглядываясь на него. — Ты уже пил, хотя еще только утро.

— По дороге в контору я выпил коньяку с сельтерской, — равнодушно ответил Эзра. — Нужно же было взбодриться.

— Молодому человеку твоих лет вообще незачем взбадриваться. У тебя прекрасное здоровье, но не следует подвергать его таким испытаниям. Ты вернулся, должно быть, очень поздно. Я сам лег спать почти в час.

— Я играл в карты с майором Клаттербеком и еще кое с кем. Мы засиделись допоздна.

— С майором Клаттербеком?

— Да.

— Мне не нравится, что ты так много времени проводишь в обществе этого человека. Он пьет, играет в азартные игры — такое знакомство не принесет тебе пользы. Какую пользу он принес самому себе? Поберегись, а не то он тебя оберет! — Но, взглянув на смуглое хитрое лицо сына, коммерсант почувствовал, что подобное предупреждение излишне.

— Не беспокойтесь, отец, — обиженно ответил Эзра. — Я уже достаточно взрослый, чтобы уметь выбирать друзей.

— Но зачем тебе такой друг?

— Мне нравится знакомиться с людьми, принадлежащими к этому классу. Вы преуспевающий коммерсант, отец, но вы… Ну, в обществе вы мне особенно помочь не можете. Тут нужен человек, который знает там все ходы и выходы, — человек вроде майора. А когда я смогу обойтись без него, я сразу дам ему это понять.

— Ну, поступай как знаешь, — коротко ответил Гердлстон.

Этот суровый и безжалостный человек имел только одну слабость. Еще с тех пор, когда его сын был совсем мальчиком, все споры между ними заканчивались этой фразой.

— Однако сейчас время заниматься делом, — продолжал коммерсант. — Ну так и будем заниматься делом. Я вижу, что иллинойсские стояли вчера на ста двенадцати пунктах.

— Сегодня утром они стоят на ста тринадцати.

— Как, ты уже побывал на бирже?

— Да, я зашел туда по пути в контору. Я бы попридержал их. Они будут подниматься еще несколько дней.

Старший партнер сделал пометку на полях списка.

— Хлопок, какой у нас есть, мы пока придержим, — сказал он.

— Нет, продавайте немедленно, — решительно ответил Эзра. — Вчера вечером, а вернее, сегодня утром, я видел молодого Феверстона из Ливерпуля. Разобрать, что говорил этот дурак, было трудно, но, во всяком случае, ясно одно: в ближайшее время хлопок упадет.

Гердлстон сделал в списке еще одну пометку. Он давно уже без колебаний следовал советам сына, так как долгий опыт показал ему, что они всегда были основательны.

— Возьми этот список, Эзра, — сказал он, протягивая ему лист. — и просмотри его. Если заметишь что-нибудь, что требует перемен, сделай пометку.

— Я займусь этим в конторе, — заметил его сын. — Надо же приглядывать за лентяями-клерками. Гилрею не под силу держать этих бездельников в руках.

В дверях Эзра столкнулся с пожилым джентльменом в белом жилете — тот как раз собирался войти и от плеча Эзры отлетел прямо на середину кабинета, где обменялся со старшим Гердлстоном самым сердечным рукопожатием. Судя по любезности, с которой последний приветствовал своего посетителя, это, несомненно, был человек влиятельный. И действительно, коммерсанта навестил не кто иной, как известный филантроп мистер Джефферсон Эдвардс, член парламента от Мидлхерста, чья подпись на векселе не многим уступала в солидности подписи самого Ротшильда.

— Как поживаете, Гердлстон, как поживаете? — восклицал гость, утирая лицо носовым платком. (Он был невысок, суетлив и отличался резкими, нервными манерами.) — Как всегда в трудах, э? Ни минуты безделья. Удивительный человек. Ха-ха, удивительный!

— Вы как будто разгорячились, — ответил коммерсант, потирая руки. — Разрешите предложить вам кларета. У меня в шкафу найдется бутылочка.

— Нет, благодарю вас, — ответил гость, глядя на главу фирмы, как на какую-то ботаническую диковинку. — Необычайный человек! В Сити вас называют «Железный Гердлстон». Хорошее прозвище, ха-ха, превосходное — железо, жесткое на вид, но мягкое здесь, мой дорогой сэр. — Филантроп постучал тростью себя по груди в том месте, где расположено сердце, и громко рассмеялся, а его угрюмый собеседник слегка улыбнулся и наклонил голову, благодаря за комплимент.

— Я пришел сюда просителем, — сообщил мистер Джефферсон Эдвардс, извлекая из внутреннего кармана внушительный список. — И знаю, что пришел туда, где проситель не встретит отказа. «Общество по эволюции туземного населения», дорогой мой, и для того, чтобы учредить его, требуется лишь несколько сотен фунтов. Благородная цель, Гердлстон, чудесная задача!

— Но какова же цель? — спросил коммерсант.

— Ну, эволюция туземцев, — слегка растерявшись, ответил Эдвардс. — Так сказать, дарвинизм на практике. Заставить их эволюционировать в высшие типы и в конце концов сделать их всех белыми. Профессор Уилдер прочел нам об этом лекцию. Я пришлю вам экземпляр «Таймса» с отчетом о ней. Он говорил про их большие пальцы. Они не могут загнуть их на ладонь, и у них есть рудименты хвоста — то есть были… до тех пор, пока не исчезли благодаря образованию. Волосы на спине они вытерли, прислоняясь к деревьям. Изумительно! Им требуется только немножко денег.