Теперь я его видел. Конечно, не отчетливо — было слишком темно, но я видел светлые пятна лица, рук и общие очертания тела.

Я ожидал увидеть гиганта, но он был совсем не велик ростом. Во всяком случае, так мне показалось. Крепко сбитая, тренированная фигура, не более. Он был даже ниже меня ростом. Конечно, это ничего не значит. Джордж Хакеншмидт, например, при росте всего пять футов девять дюймов и весом меньше 90 килограммов, подбрасывал Грозного Турка над ковром,.. словно футбольный мяч, и для поддержания формы бегал на тренировках с мешком цемента в сто восемьдесят фунтов за плечами. Я не испытывал ложного стыда от желания убежать от противника, который меньше меня ростом. От этого типа мне хотелось убежать поскорее и как можно дальше. Но не сию же минуту. Правая нога еще не была готова к этому. Я осторожно вытащил нож и держал его перед собой, прикрыв лезвие ладонью, чтобы он не увидел поблескивание стали в свете звезд на безлунном небе.

Он подходил ко мне уверенно, не спеша, как человек, хорошо понимающий, что ему предстоит сделать, и заранее предвидя результат. Бог свидетель, я не сомневался, что у него были основания для такой уверенности. Он подходил ко мне сбоку, так чтобы я не смог достать его ногой. Правую руку он вытянул в сторону. Завидное постоянство. Он опять собирался меня душить. Я подождал, пока его рука была всего в нескольких дюймах от моего лица, и резко выбросил вверх свою правую руку. Мой кулак ударился в его ладонь, и лезвие ножа пробило его кисть насквозь.

Я был не прав, решив, что он глухонемой. Три хлестких непечатных слова незаслуженно обидели моих предков. Он быстро отступил назад, вытер руку о штаны и принялся, как собака, судорожно зализывать рану. Он поднес руку к глазам, уставившись на черную, в свете звезд, кровь, заливавшую обе стороны кисти.

— Так значит наш малыш прихватил с собой ножик?— тихо сказал он. Голос меня поразил. Сила пещерного человека предполагала соответствующий голос и уровень развития. Но я услышал мягкую речь хорошо образованного жителя юга Англии.— Придется его отобрать.— Он повысил тон. — Капитан Имри! — Во всяком случае, мне так послышалось.

— Потише, болван! — голос прозвучал со стороны кают-компании.— Или ты хочешь...

— Не беспокойтесь, капитан,— он не спускал с меня глаз.— Я держу его. Он здесь, у радиорубки. Вооружен. У него нож. Я просто хочу его отобрать.

— Ты его обнаружил? Обнаружил? Хоррошо, отшень хоррошо! — Так говорил человек, потирая руки и причмокивая губами. В его голосе легко прослушивался немецкий или австрийский акцент. Раскатистое, грассирующее «рр» ни с чем не спутаешь.— Будь осторрожен. Этот мне нужен живой. Жак! Генри! Крамер! Все на мостик, живо! К ррадиорубке!

— Живой — понятие относительное,— вкрадчиво произнес мой противник. Он опять приложил к губам кровоточащую ладонь.— Лучше будет отдать нож без лишних возражений, спокойно. Я настоятельно советую...

Я больше не ждал. Это старая тактика. Начинаешь отвлекать человека разговорами, убаюкиваешь его бдительность, а он и не подозревает, что посреди очередной витиеватой фразы, в самый неожиданный момент, наносится решающий удар. Просто, как рыдание, но эффективно. Я не собирался попадаться на эту удочку. Я не знал, как он собирается нападать, но предполагал, что это должен быть резкий выпад головой или ногами вперед. Если ему удастся повалить меня на палубу, то мне уже самостоятельно не подняться. Я резко шагнул вперед, включил фонарь в футе от его лица. Он на мгновенье зажмурился от неожиданности, и в этот момент я нанес удар.

Удар был не слишком силен, потому что моя правая нога еще адски болела, и не очень точен, так как было темно, но в данных обстоятельствах его должно было хватить, чтобы человек покатился по полу, корчась от боли. Но он не сдвинулся с места, только согнулся пополам, обхватив себя руками. По человеческим меркам его нельзя было судить, это уж точно. Глаза его сверкали, но что в них отражалось, я не разглядел, да это меня и не волновало.

Я смылся. Мне вспомнилась горилла, которую я видел в базельском зоопарке. Черное, мохнатое чудовище шутя скручивало в восьмерки огромные покрышки от грузовика. Оказаться рядом с этим парнем на палубе, когда он придет в себя, для меня было равносильно встрече с гориллой. Я обогнул радиорубку и по трапу взлетел на крышу, прижавшись всем телом к ее стальной поверхности.

Люди с фонарями уже поднимались по трапу, ведущему на мостик. Мне нужно было попасть на корму, где на крюке, перекинутом через борт, крепилась веревка. Я ею воспользовался, чтобы проникнуть на корабль. Но это было невозможно, пока на палубе был народ. И вдруг я понял, что это вообще не удастся. Ни о какой конспирации больше не могло быть и речи — кто-то включил прожектора, и палубы залило ярким светом. Один из прожекторов был укреплен на мачте рядом с радиорубкой, почти непосредственно надо мной. Я чувствовал себя на всеобщем обозрении, как муха на белом потолке. Я еще сильнее прижался к поверхности крыши, как будто хотел вдавить себя внутрь.

Они уже поднялись на мостик и подошли к радиорубке. Я услышал возгласы удивления и ругательства— значит, они обнаружили раненого. Его голоса не было слышно — выходит, он еще не обрел дар речи.

Отрывистый голос с немецким акцентом отдавал приказания.

— Кудахчете, как курры. Замолчать! Жак, автомат у тебя при себе?

— Так точно, капитан,— у Жака был спокойный голос человека, который хорошо знает свое дело.

В других обстоятельствах такой тон действует успокаивающе, но не сейчас.

— На корму. Займи позицию у входа в салон. Прикрывай среднюю часть палубы. Мы пойдем на бак и двинемся в сторону кормы, растянувшись в цепочку. Будем гнать его на тебя. Если будет оказывать сопротивление, дай очередь по ногам. Он мне нужен живым.

Боже, это было похуже «Миротворца». Он хотя бы стреляет одиночными пулями. Не знаю, какой системы автомат у Жака, но из него сразу вылетает не меньше дюжины пуль. Я почувствовал, как снова напряглись мышцы правой ноги. Видимо, у меня выработался условный рефлекс.

— А если он прыгнет за борт, сэр?

— Мне тебя учить, Жак?

— Все понял, сэр.

Я был не глупее Жака. Я тоже все понял. Противное ощущение сухости во рту опять вернулось. В моем распоряжении была минута, не больше. Потом будет поздно. Я потихоньку соскользнул с крыши радиорубки и оказался на мостике с правого борта, на противоположной стороне от того места, где капитан Имри инструктировал своих людей. Я опустился на палубу и пополз к рубке рулевого.

Фонарь мне был ни к чему. Отраженный от стен рубки свет палубных прожекторов обеспечивал прекрасное освещение. Сидя на корточках, стараясь не подниматься выше уровня окон, я огляделся и сразу обнаружил то, что хотел — металлический ящик с аварийными сигнальными ракетами.

Два взмаха ножом понадобилось, чтобы перерезать ремни, на которых ящик крепился к полу рубки. Кусок веревки, длиною футов в десять, я привязал к ручке металлического ящика. Затем вытащил из кармана пластиковый мешок, снял куртку, стянул прорезиненные морские штаны, которые были надеты поверх легкого водолазного костюма, и сложил все в мешок, закрепив его на поясе. Куртка и матросские брюки были мне очень нужны.

Человек, одетый в мокрый резиновый водолазный костюм, вряд ли смог беспрепятственно разгуливать по палубе «Нантвилля». А в той одежде, что на мне, я вполне мог сойти в темноте за члена команды, как уже однажды было. Не менее важным было и то, что я покинул гавань Торбея еще днем, а вид человека в водолазном костюме, отправляющегося на ночь глядя на лодке в открытое море, тоже не мог не вызвать подозрений. Дело в том, что жители провинциальных городков на северо-западном побережье и на Островах ничуть не менее любопытны, чем их сограждане с Большой земли. Некоторые считают, что это еще слабо сказано.

Низко пригнувшись, я выбрался из рулевой рубки на правую сторону мостика и встал у поручней во весь рост. Я должен был это сделать, был вынужден рисковать. Сейчас или никогда. Я уже слышал, как команда приступает к поискам. Опустив ящик на веревке за ограждение, я начал потихоньку раскачивать его из стороны в сторону, как метатель молота, готовящийся к броску.

Ящик весил фунтов сорок, но я не замечал этого. Амплитуда маятника увеличивалась с каждым движением. Она достигла угла в сорок пять градусов, и это было все, на что я мог рассчитывать, если принять во внимание недостаток сил и, главное, времени, отпущенного мне. Я чувствовал себя, как гимнаст на трапеции под куполом цирка, исполняющий рискованный трюк при свете дюжины прожекторов. Когда ящик очередной раз отклонился в сторону кормы и достиг крайнего положения, я, мысленно пожелав ему отлететь как можно дальше, разжал пальцы, сжимавшие веревку, а сам бросился на пол, лицом вниз. Именно в этот момент вспомнил, что забыл продырявить этот проклятый ящик и теперь не знал, пойдет он ко дну или нет. Зато очень хорошо знал, что будет со мной, если он не потонет. Предпринимать что-нибудь было уже поздно, оставалось надеяться на случай.

Я услышал крик с главной палубы, футов в тридцати от мостика, ближе к корме, и решил, что меня заметили. Но ошибся. Секунду спустя послышался громкий и очень убедительный всплеск, и я узнал голос Жака:

— Он прыгнул за борт. С правого борта, между кормой и мостиком. Свет, быстрее! — Должно быть, он направлялся к корме, как было приказано, заметил, как что-то темное полетело вниз, услышал всплеск и пришел к очевидному заключению. Опасный клиент и очень сообразительный, этот Жак. За три секунды он объяснил своим товарищам все, что было нужно: что случилось, где и как им действовать, прежде чем изрешетить меня пулями.

Люди, которые собирались гнать меня к корме, теперь бежали по главной палубе, громыхая ботинками, прямо под тем местом на мостике, где я прятался.

— Видишь его, Жак? — голос капитана Имри был очень спокоен.