— Быстрее! — крикнул я Барону и взбежал по трапу. — Мне кажется, здесь что-то произошло!

— Если Вулрих отравился или повесился, я только порадуюсь за себя, — процедил Барон, но все же ускорил шаг.

Муллинс сорвался в такой вой, что у меня вновь потемнело в глазах.

— Я проломлю этому трубачу его кумпол его же трубой! — Барон завелся не на шутку.

Мы подбежали к рубке и распахнули дверь.

Москат Муллинс сидел на полу, по-турецки поджав ноги, закрыв глаза, и самозабвенно играл на трубе блюз «Он больше не шевелится». Импровизация завершалась такими мощными звуками, что стекла дребезжали и подпевали тоненькими голосами. Это были последние аккорды похоронного марша. Муллинс вплел в него свое настроение, но мелодия той песни, с которой провожают в последний путь, проступала очень явственно.

Музыка умолкла. Муллинс открыл глаза. Он не видел нас. Он был невменяем.

Перед ним лежала Элен Фицрой. Она была все в том же бикини — белая ткань с черными горошинами. Одна такая же «горошина» застряла во лбу. Но те, на ткани, были просто синтетическими, а дырочка от пули называлась смертью.

Глава 4

Луи Барон рассматривал точеное лицо Элен, ее разметавшиеся черные волосы, загорелую кожу...

— Красивая женщина... — наконец, произнес он.

Москат Муллинс вроде как пробудился от летаргии и поднял мутные тяжелые глаза на меня:

— Налей чего-нибудь... На поминках всегда пьют в память об умершем...

Осторожно обойдя убитую Элен, я приблизился к трубачу и легонько надавал ему по щекам:

— Москат, что произошло? Кто убил Элен?

— Ты принес мне выпить? — это было единственное, что он мог и хотел сказать.

— Оставьте его, Бойд, — поморщился Барон. — Он не только пьян, но, возможно, нажрался какой-нибудь дряни... Вы ничего не узнаете, а нас сейчас застукают рядом с трупом. Паршивое дело!

— Пожалуй, вы правы, Луи. Уйдем, пока не поздно.

Но кто-то уже поднимался по трапу на палубу.

Барон сунул руку под мышку, но я остановил его:

— Труп у нас уже есть. Пистолет в ваших руках усугубит наше положение.

Барон поколебался секунду-другую, но не стал бряцать оружием.

Человек, который вошел в рубку, одет был довольно простенько. Только умные глаза выдавали в нем ищейку высокого класса.

Закрыв за собой дверь, он профессиональным взглядом окинул обстановку, причем, глаза его почти не задержались на мертвой девушке. Только исследовав троих мужчин, находившихся в рубке, — меня, Муллинса и Барона, — вошедший вперил взгляд в Элен Фицрой.

— Мне позвонили и сообщили, что здесь стреляли, — сказал он, наконец, хоть что-то. — Теперь я вижу: здесь действительно лежит труп.

Этот человек был высокий и худой. Он слегка раскачивался, как маятник.

— Вам позвонили? А кто вы? — глухо спросил Барон.

— Я из полиции, естественно. Лейтенант Хардинг.

Барону стало не по себе, он передернул плечами:

— Если вы из полиции, то я из оперы.

Зря он ерничал: Хардинг показал значок полисмена и попросил Барона назвать себя.

— Луи Барон, — пробурчал тот. — Я недавно прилетел сюда из Невады, не прошло и трех часов.

— Дэнни Бойд, — сказал я. — Прилетел днем в поисках Глории ван Равен. Ее заждались в Голливуде на съемках и поручили мне доставить актрису.

— А кто этот человек? — Хардинг показал на Муллинса.

— Знаменитость, — ответил я. — Трубач Москат Муллинс.

— Может, ты плеснешь мне виски? — музыкант с надеждой протянул Хардингу пустой стакан.

Хардинг отстранил его руку и направился к распростертому на полу телу. Он не касался Элен — только обошел ее кругом.

Я счел необходимым сказать:

— Убитая женщина — Элен Фицрой. Она певица.

— Вы знали ее? — лейтенант посмотрел на Луи Барона.

— Нет.

— А вы? — обратился он ко мне.

— Сегодня увидел впервые на этой самой яхте. Тогда она была... живая и здоровая... Я покинул яхту несколько часов назад.

— А появились мы, между прочим, только что, на пару минут раньше вас, — раздраженно сказал Барон. — Трубач свиристел в свою дуделку, а эта дама уже лежала мертвая.

— Значит, вы ничего не видели, ничего не слышали?

— Ничего и никого. Трубач, возможно, что-то может сказать, если вам удастся его допросить.

— Да... если удастся, — повторил я. — Поставьте его под холодный душ.

Хардинг подошел к Муллинсу и провел какой-то тест. Потом обернулся к нам.

— Этот человек не пьян. То есть он, конечно, пил, но в данный момент напичкан наркотиками. Вряд ли он скажет что-то вразумительное. А чья это яхта?

— Эдварда Вулриха Второго.

— Его можно увидеть?

— Сами ищем, — скривился Барон и переглянулся со мной.

— Сегодня очень многие люди ищут Эдди Вулриха, — добавил я.

— Значит, здесь еще кто-то есть?

— Может быть... Не знаем... Обыщите яхту...

Хардинг вознамерился это сделать, но не успел он дойти до двери, как на палубе послышались шаги — определенно женские. Лейтенант отреагировал мгновенно: спрятался за дверью. Мы с карточных дел мастером остались там, где были.

На пороге рубки показалась Эйприл Мауэр. Она увидела: кто-то лежит на полу, подошла ближе и ... зашлась в немом крике. Я наблюдал, как бледность покрыла лоб и щеки девушки. Эйприл едва не упала, но наша доблестная полиция подставила свою крепкую грудь и предотвратила падение.

Эйприл забилась в руках не знакомого ей мужчины, но Хардинг успокоил ее:

— Не пугайтесь, я всего лишь полисмен.

— Элен ... там ... Она мертва? — прошептала Эйприл.

— Поэтому я здесь, — сказал Хардинг. — А кто вы, мисс?

— Секретарь Глории ван Равен, — Эйприл назвала свое имя.

Глаза ее были прикованы к мертвой. Эйприл не могла оторваться от созерцания этого кошмара. Похоже, она была в шоке.

— Секретарь ван Равен... — в задумчивости повторил Хардинг и посмотрел на меня. — Эта девушка и вы связаны с ван Равен?

— Да. Мы с мисс Мауэр прилетели сюда одним рейсом и надеялись сопровождать Глорию назад.

— Боюсь, что ваши планы будут нарушены. Здесь произошло убийство.

Он посмотрел по очереди на каждого.

— Но Глория ван Равен во что бы то ни стало должна улететь, — начал объяснять я, однако заметил, что Хардинг не слушает.

Он смотрел в дверной проем.

В нем показались трое. Это были недостающие персонажи трагедии: Глория ван Равен, Эдди Вулрих и Грег Бейли. Они продолжали разговор, начатый еще на берегу, и я услышал, как Бейли поучает Вулриха:

— ... и от кредиторов нельзя избавиться иначе, как...

Я так и не узнаю никогда, как же следует избавляться от кредиторов, потому что Бейли замолчал и уставился на Элен. Глория закричала и упала в обморок, правда, на руки вовремя подскочившего Хардинга. Эдди стоял, как истукан.

Потом Эдди сделал два коротких шажка, как будто он шел по льду, и вдруг бросился на колени и подполз к мертвой Элен, глядя на нее расширившимися от ужаса глазами:

— Элен!.. Моя Элен!.. Крошка моя...

Он только гладил черные волосы и боялся притронуться к телу, которое уже остыло...

Мы были сильно удивлены, но больше всех тут же открывшая глаза Глория.

— Эдди, что ты говоришь?! «Моя Элен»? — вскричала она. — Все эти дни ты клялся в любви мне. Мне!

Но Эдди не обращал на нее внимания. Его горе было неподдельным.

Хардинг ждал, как будут разворачиваться события дальше, и молчал.

— Ну, кто-нибудь нальет мне? — загремел вдруг Муллинс. — Паршивое обслуживание в этом отеле. Эй, мисс! — он уцепился за юбку Глории.

— Идите к черту, мистер Муллинс! — огрызнулась актриса и вырвала свою одежду из рук музыканта.

Я прекрасно понимал, отчего она так зла: ее обманули дважды. Первый раз — когда выяснилось, что у Эдди Вулриха нет миллионов. Второй раз — когда она поняла, что Эдди любил не ее, а Элен Фицрой, певичку из ночного клуба.

Глория смотрела на любовника со злобой и презрением. Эйприл по-прежнему была бледнее белой бумаги. Лейтенант Хардинг куда-то умчался. Муллинс сидел на полу подле трупа и раскачивался из стороны в сторону, словно совершал некий обряд. Бейли, Барон и я молча наблюдали за происходящим: в конце концов, Элен Фицрой была для нас никем — бабочкой, опалившей на огне свои крылышки.

Глория долго смотрела и слушала, как убивается Эдди над мертвой, и терпение ее лопнуло. Она схватила Эдди за плечи и стала оттаскивать от трупа.

— Ты!.. В какое положение ты ставишь меня?! Все знают, что я и ты...

Она задохнулась, не находя подходящего слова.

Вулрих брезгливо стряхнул ее руки, посмотрел мимо Глории, в пустоту, и перевел страдающие глаза на Элен.

— Это моя жена, — сказал он всем и никому.

* * *

Утро было безрадостное, хотя солнце ласкало гавань так же, как и вчера, и голубая вода все так же, как вчера, рифмовала легкие белые облака в голубом небе.

Я позвонил Гугенхеймеру, чтобы сообщить дурные вести: полиция запрещает всем, замешанным в убийстве Элен Фицрой, покидать Флориду.

— Положение безнадежно, — сказал я.

— Да?! — заревел продюсер. — Съемки во вторник! Я не потерплю убытков!

— Полиция не выпустит Глорию из своих лап, — не вполне уверенно сказал я.

Гугенхеймер замолчал: наверное, он набирал в грудь побольше воздуха, чтобы заорать с такой силой, которая перешибет мои барабанные перепонки.

Я ошибся. Гугги сказал, что он знает выход, и сказал это очень спокойно.

— Выход?

— Убийцу надо найти к вечеру понедельника. Это крайний срок, — заметил он. — Тогда Глория без препятствий прилетит на студию.

— Но эти болваны, ведущие следствие, эти шерлоки холмсы, они же не способны...

— Я не рассчитываю на них, — кротко ответил Гугенхеймер. — Я рассчитываю на вас. Это вы найдете убийцу, — он засмеялся — в трубке загрохотало. — Хотите получить свои две тысячи? Ну так похлопочите!