На нем был черный двубортный деловой костюм, скроенный на порядок лучше любого делового костюма в мире, белая рубашка, черный галстук. Он сверкал безупречной чистотой, как подарочная книга.

С трудом проглотив слюну, я сказал:

— Мне не нужно ни лекций, ни гаданий. Я и так все знаю про эти дела.

— Да? — вежливо спросил он. — И что же вы знаете?

— Оставим это, — сказал я. — С секретаршей все понятно — отличная контрастная подготовка к шоку, который люди получают, увидев вас. Индеец немножко сбивает меня с толку, но в конце концов это меня никаким боком не касается. Я не служу в отделе по борьбе с мошенничеством. Я к вам пришел по поводу убийства.

— Этот индеец, между прочим, естественный медиум, — мягко проговорил Сукесян. — Они встречаются в природе намного реже, чем алмазы, и, как алмазы, часто попадаются в самых грязных местах. Впрочем, это вас, наверное, тоже не интересует. А что до убийства, то, может быть, вы будете настолько любезны и введете меня в курс дела. Я никогда не читаю газет.

— Ну да, — сказал я. — Даже для того, чтобы узнать, кто подписывает чеки на астрономические суммы в передней у вашей секретарши? О'кей, дело, в общем-то, заключается в следующем.

И я выложил ему всю эту проклятую историю, включая его визитные карточки, не забыв поведать и о том, где они были обнаружены.

Он даже не пошевелился. Я не имею в виду, что он не заорал, не замахал руками, не затопал ногами, не начал кусать ногти. Нет, у него в самом буквальном смысле не дрогнул ни один мускул, он даже не моргал и не сводил глаз с одной точки. Он просто сидел неподвижно, глядя прямо мне в лицо, как каменный лев у входа в Публичную библиотеку.

Когда я кончил говорить, он приступил прямо к сути дела:

— Вы утаили эти карточки от полиции? Почему?

— Скажите мне вы. Я просто сделал то, что я сделал.

— Вероятно, ста долларов, которые я вам послал, было недостаточно.

— Это тоже неплохая идея, — сказал я. — Но я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать ее.

Наконец он пошевелился — скрестил руки. Глаза его были непроницаемыми и плоскими, как подносы в кафетерии, или, если угодно, глубокими, как дыра сквозь земной шар до самого Китая — выбирайте любое. Во всяком случае, они ровным счетом ничего не говорили.

— Поверите ли вы мне, если я скажу, что был знаком с этим человек лишь шапочно — чисто профессионально?

— Поверю, если мне за вас поручатся.

— Я вижу, вы мне не слишком доверяете. В отличие, вероятно, от мистера Пола. Скажите, а на этих карточках кроме моего имени еще что-нибудь было?

— Ага, — сказал я. — Было, и вам это вряд ли сильно понравится.

Это был детсадовский приемчик — из тех, какими пользуются полицейские в детских радиоспектаклях.

Он спокойно пропустил его мимо ушей, даже не моргнув глазом.

— Моя профессия требует, знаете ли, известной щепетильности, — сказал он. — Хоть она и считается раем для мошенников. Позвольте мне взглянуть на одну из этих карточек.

— Я брал вас на пушку, — признался я. — Там нет ничего, кроме вашего имени.

Достав бумажник, я вытащил одну карточку и положил перед ним на стол, а бумажник снова сунул в карман. Он перевернул карточку длинным ногтем.

— Знаете, что я думаю? — сказал я доверительно-сердечным тоном. — Я думаю, что Линдли Пол считал, что вы сможете узнать, кто его замочил, даже если полиция ничего не найдет. А это значит, что он кого-то боялся.

Сукесян расправил руки и снова скрестил их — по-другому. При его сдержанности это было, наверное, равносильно тому, чтобы вскарабкаться на фонарный столб и зубами откусить лампочку.

— Ничего подобного вы не думаете, — спокойно сказал он. — Сколько? Только быстро — сколько? — за три карточки и письменное заявление о том, что вы обыскали тело прежде, чем известили полицию?

— Неплохо, — сказал я. — Совсем неплохо для парня, у которого брат торгует вразнос старыми коврами.

Он улыбнулся чрезвычайно любезной улыбкой. Правда — улыбка была почти дружелюбная.

— Среди торговцев коврами бывают и честные люди, — сказал он. — Но Аризмян Сукесян мне не брат. Наша фамилия в Армении очень распространенная.

Я кивнул.

— Вы, конечно, и меня считаете одним из мошенников, — добавил он.

— А вы докажите мне, что это не так.

— Быть может, вам действительно нужны не деньги, — задумчиво произнес он.

— Быть может, нет.

Я не заметил, чтобы он пошевелил ногой, но он должен был нажать на какую-то кнопку на полу. Потому что черные бархатные драпировки раздвинулись, пропуская в комнату моего приятеля индейца. Только теперь он не казался ни грязным, ни смешным.

Он был одет в широкие белые штаны и вышитую черным шелком белую тунику. Талия его была обвязана черным кушаком, а лоб — узкой черной лентой. Черные глаза смотрели сонно. Волоча ноги, он поплелся к табурету у стены и сел, скрестив руки и уронив голову на грудь. Могучее тело его выглядело более грузным, чем когда-либо, словно он надел новый наряд поверх своего обычного костюма.

Сукесян вытянул руки вперед, держа их над стоявшим на столе между нами молочно-белым шаром. Свет, преломляясь, медленно заплясал на высоком черном потолке, образуя самые странные узоры и причудливые фигуры, смутно различимые оттого, что потолок был так черен. Индеец, по-прежнему упираясь в грудь подбородком, не поднимал головы, но глаза его медленно и все шире раскрывались, пока неподвижным взором не уставились на волнообразно подрагивающие руки.

Быстрыми, точными, грациозными движениями руки эти исполняли какой-то замысловатый танец, который мог означать и очень многое, и ничего; это было похоже на греческий сиртаки в исполнении членов Юношеской Лиги или на кольца рождественской ленты, сплетающиеся и расплетающиеся на полу — как вам больше нравится.

Могучая челюсть индейца все так же покоилась на его могучей груди, а глаза медленно-медленно, как у жабы, начали закрываться.

— Я мог бы загипнотизировать его и без всего этого представления, — мягко проговорил Сукесян. — Это просто часть шоу.

— Ага. — Я не сводил глаз с его крепкой, худой шеи.

— Ну вот, теперь нужно что-нибудь, до чего дотрагивался Линдли Пол, — сказал он. — Эта карточка подойдет.

Он бесшумно поднялся, подошел к индейцу и, плотно прижав ко лбу, засунул карточку за его головную повязку. Потом вернулся и сел на место.

Он начал тихо, напевно бормотать что-то на незнакомом мне гортанном языке. Я по-прежнему не сводил глаз с его горла.

Индеец вдруг заговорил. Он произносил слова очень медленно, с видимым усилием выдавливая их из-за неподвижных губ, словно это были не слова, а тяжелые камни, которые ему нужно было под палящим солнцем втащить на гору.

— Линдли Пол плохой человек. Делать любовь со скво белого вождя. Вождь очень сердиться. Вождь велеть украсть ожерелье. Линдли Пол надо вернуть его назад, Плохой человек убивать. Грррр-р.

Сукесян хлопнул в ладоши, и голова индейца дернулась. Маленькие черные глазки без век тотчас открылись. Сукесян взглянул на меня без всякого выражения на своем красивом лице.

— Потрясающе! — воскликнул я. — И главное, ни капли дешевого циркового эффекта. — Я махнул большим пальцем в сторону индейца. — Этот парнишка малость тяжеловат, чтобы сидеть у вас на коленях, а? Ей-богу, я не видал хорошего чревовещателя лет сто, с тех пор как хористки перестали носить подвязки.

По лицу Сукесяна пробежала едва заметная улыбка.

— Я следил за вашими горловыми мускулами, — сказал я. — Но это не важно. Главное, я понял вашу мысль. Пол отирался возле чьей-то жены. Этот кто-то оказался достаточно ревнивым, чтобы убрать его с дороги. Что же, как теория это совсем неплохо. Потому что она вряд ли надевала это жадеитовое ожерелье каждый день, и кто-то должен был заранее знать, что оно будет на ней тем вечером, когда ее остановили налетчики. Муж как раз должен был быть в курсе.

— Вполне возможно, — сказал Сукесян. — Но раз они не убили вас, то, по-видимому, в их планы не входило убивать и Линдли Пола. Они просто хотели избить его до потери сознания.

— Ага, — сказал я. — Но тут у меня возникла еще одна идея. Мне надо было сообразить это раньше. Если Линдли Пол действительно боялся кого-то и хотел оставить сообщение, то он мог и вправду написать что-то на этих карточках — невидимыми чернилами.

Это, наконец, проняло его. Улыбка не сошла с его лица, но в уголках рта собралось заметно больше, чем раньше, морщинок. Впрочем, для наблюдений у меня было слишком мало времени.

Свет внутри мелочно-белого шара внезапно погас. В тот же миг комната погрузилась в такую кромешную тьму, что хоть глаз выколи. Я не видел собственной руки. Пнув назад свою табуретку, я выхватил пистолет и начал потихоньку пятиться к стене.

Ни звука. Потом — неуловимое движение воздуха, и в нос мне ударил сильный земляной запах. Господи, как это было жутко. С предельной точностью рассчитав время и расстояние, что было почти невероятно в этом непроницаемом мраке, индеец нанес мне удар сзади и тут же железной хваткой схватил за локти и начал поднимать меня в воздух. Я мог выдернуть руку и выпалить наугад вперед — веером. Но я не стал и пытаться. Какой в этом был смысл?

Индеец поднял меня в воздух, двумя руками прижимая мои локти к моим бокам; ощущение было такое, словно меня поднял подъемный кран. Потом он резко швырнул меня на землю и, схватив за запястья, начал выкручивать их у меня за спиной. Колено, твердое и тяжелое, как гранитный пьедестал, чуть не раскрошило мне копчик. Я пытался закричать, но крик застрял у меня в глотке и никак не мог вырваться наружу.

Резким рывком индеец швырнул меня в сторону, сжав мои ноги своими, и связал меня узлом. Я, придавленный его весом, больно стукнулся об пол.