Рэймонд Чандлер - Рассказы

— Ну разумеется. А что это вы там разглядывали на спуске вашей вращающейся фарой?

— Там человек.

— Раненый?

— Боюсь, что мертвый, — ответила она просто. — Да вы сами, похоже, полумертвый.

— Меня стукнули по голове, — объяснил я. — После этого у меня всегда синяки под глазами.

— Милый юмор, — сказала она. — Как у служителя в морге.

— Давайте-ка взглянем на него, — грубовато перебил я. — Можете идти за мной с вашим пугачом, если с ним вы чувствуете себя увереннее.

— Я и так чувствую себя уверенно как никогда, — сердито огрызнулась она и повернулась ко мне спиной.

Я обошел маленькую машину, на которой она приехала. Обыкновенный автомобильчик, чистенький, ухоженный, блестевший в слабом отсвете заходящего месяца. За спиной я услышал ее шаги, но не обратил на них никакого внимания. Поднявшись примерно до середины склона, я в нескольких футах от дороги заметил человеческую ногу.

Я посветил лежащему фонариком прямо в лицо, то же самое сделала и девушка, и я увидел его всего. Он лежал под кустом, распластавшись на спине, в той самой позе — «мешок тряпок», — которая не оставляет сомнений, означая всегда одно и то же.

Девушка молчала, держась поодаль от меня и тяжело дыша. Но фонарь она держала твердо, как закаленный ветеран отдела по расследованию убийств.

Одна рука покойника была отброшена в сторону и так и застыла со скрюченными пальцами в каком-то хватательном жесте. Другая лежала под спиной, а пальто было перекручено так, словно труп сбросили сверху, и он катился до этого куста по склону. Густые белокурые волосы слиплись от глянцевито черневшей под луной, как сапожная вакса, крови, и на лице тоже была, смешанная с грязью и серой пылью, кровь. Шляпы его я не видел.

И вот тут-то я чудом избежал своей пули. До самого последнего мгновения я и не вспоминал о лежащем у меня в кармане свертке с деньгами. А теперь эта мысль внезапно пронеслась у меня в мозгу и прямо-таки ударила меня по лбу, так что я, не раздумывая, быстро сунул руку в карман. Со стороны это должно было выглядеть именно так, как выглядит быстрый рывок руки за пистолетом.

В кармане было пусто. Я вытащил руку и оглянулся на девушку.

— Мистер, — с трудом выдохнула она, — если бы я не составила себе мнения о вашей физиономии…

— У меня в кармане было десять кусков, — сказал я. — Деньги вот этого типа. Я должен был расплатиться вместо него. Выкуп. Я только сейчас вспомнил про эти десять тысяч. У вас самая восхитительная нервная система, какая только может быть у женщины. Я не убивал его.

— Я и не думала, что вы его убили, — сказала она. — Кто-то должен был здорово его ненавидеть, чтобы так размозжить ему голову — почти пополам.

— Я был с ним знаком недостаточно долго, чтобы возненавидеть, — сказал я. — Посветите-ка еще раз.

Я опустился на колени и принялся обшаривать его карманы, стараясь не слишком нарушить положение его тела. В карманах была серебряная мелочь, несколько мелких купюр, ключи в узорном кожаном кошельке, обычный бумажник с обычным окошечком для водительских прав и обычными, засунутыми под права страховыми карточками. Денег в бумажнике не было. Интересно, почему они не потрудились обыскать его как следует? Наверное, увидели фары и ударились в панику. Иначе они вытащили бы все, даже подкладку от пальто оторвали бы. Я рассматривал в луче ее фонарика кучу мелочей: два тонких носовых платка, хрустящих и белых, как сухой снег, полдюжины бумажных спичечных книжечек из шикарных ночных заведений, массивный серебряный портсигар, тяжелый, как кирпич, и полный его импортных сигарет с монограммой; еще один портсигар — китайский шелк на черепаховой рамке, с каждой стороны вышит извивающийся дракон. Я открыл его; внутри, прижатые резинкой, лежали три длинные папиросы — русские, с полым мундштуком. Я вытащил одну. На ощупь она была сухая и очень старая.

— Может быть, для леди, — сказал я. — Сам-то он курил другие.

— А может, это вроде талисмана, — дыша мне сзади в шею, произнесла девушка. — Я знала одного парня, который курил такие же. Можно взглянуть?

Я протянул ей портсигар, и она светила на него фонариком, пока я сердито не крикнул ей, чтобы светила вниз. Впрочем, ничего интересного я больше не нашел. Захлопнув портсигар, она вернула его мне, и я сунул его Полу в нагрудный карман.

— Все, — сказал я. — Спасибо. Тот, кто его пристукнул, не убрал за собой, потому что боялся оставаться на месте.

Я поднялся, небрежно отряхнул колени и быстро выбил у нее из руки пистолет.

Она вскрикнула:

— А, проклятье! Зачем же так грубо?

— Ничего, — сказал я, подбирая пистолет. — Кто вы и как очутились среди ночи в этом месте?

Она сделала вид, что у нее ужасно болит ушибленная мною рука, поднесла к ней фонарик и пристально разглядывала.

— А я ведь отнеслась к вам по-человечески, скажете, нет? — проговорила она жалобно. — Я умираю от любопытства и от страха, но разве я задала вам хоть один вопрос, а?

— Вы были просто изумительны, — сказал я. — Но я влип в такую ситуацию, в которой нежелательно больше хлопать ушами. Кто вы? И вырубите этот фонарь. Свет нам больше ни к чему.

Она погасила фонарик, и окружившая нас сразу темнота стала постепенно светлеть, позволяя различить очертания кустов, распластанное на земле мертвое тело и слабое зарево на юго-востоке, там, где должна была быть Санта-Моника.

— Меня зовут Кэрол Прайд, — сказала она. — Я живу в Санта-Монике. Я пытаюсь делать рассказы и очерки для одного газетного синдиката. Иногда мне не спится по ночам — тогда я беру машину и катаюсь, просто так еду куда глаза глядят. Все эти места я знаю наизусть. Я заметила внизу луч вашего фонарика и подумала, что для влюбленной парочки сегодня холодновато; к тому же, зачем парочке фонарик?

— Не знаю, — сказал я. — Мне он никогда не был нужен. Значит, у вас с собой есть и запасные обоймы? А разрешение на этот пистолет у вас есть?

Я взвесил пистолетик на ладони. Насколько можно судить в темноте, это был двадцатипятикалиберный кольт. Для такого маленького пистолета весил он порядочно. Немало хороших людей отправилось в лучший мир при непосредственном участии и помощи двадцатипятикалиберного кольта.

— Разумеется, разрешение у меня есть. А насчет запасных обойм — это был просто блеф.

— Выходит, вы не из трусливых, мисс Прайд? Или, может быть, миссис?

— Нет… Вообще-то здешние окрестности тихие и безопасные. Люди в этих местах даже не запирают дверей. Я думаю, какие-то мерзавцы просто пронюхали, насколько здесь тихо и пустынно, хотя и недалеко от города.

Я протянул ей пистолетик:

— Держите. Видно, в эту ночь мне суждено делать только глупости. А теперь, может быть, вы будете настолько любезны, чтобы подвезти меня до Кастелламаре, — там я заберу свою машину и попробую добраться до какого-нибудь полицейского.

— А с ним разве не надо кому-нибудь остаться?

Я взглянул на светящийся циферблат своих часов.

— Четверть первого. Мы оставим его с цикадами, лягушками и звездами. Поехали.

Она сунула пистолет в сумочку, мы спустились по склону и сели в ее машину. Не зажигая фар, она развернулась и поехала назад, вверх. Позади нас, словно монумент, возвышался огромный черный автомобиль.

В конце подъезда я вылез, вернулся к баррикаде и оттащил деревянный щит на место. Теперь я был спокоен за остаток ночи: там его никто не тронет. Впрочем, в этих безлюдных местах можно было быть спокойным и за десяток ночей.

Девушка молчала, пока мы не поравнялись с первым домом. Там она включила свет и спокойно сказала:

— У вас на лице кровь, мистер Как-Вас-Там, и я в жизни еще не видала человека, который бы больше нуждался в стаканчике спиртного. Почему бы не поехать ко мне домой и не позвонить в Лос-Анджелес оттуда? Тут поблизости ничего нет, только пожарная станция.

— Меня зовут Джон Далмас, — представился я. — И я ничего не имею против крови на лице. А вам совершенно ни к чему оказываться замешанной в такую передрягу. Я не стану даже упоминать про вас.

Она сказала:

— Я сирота и живу совсем одна. Так что ничего страшного.

— Поезжайте-ка прямо вниз, к побережью, — сказал я. — А там я буду играть свою партию соло.

Но по дороге в Кастелламаре нам все-таки пришлось остановиться еще раз. Автомобильная езда пришлась не по вкусу моей разбитой голове, и меня снова вырвало в кустах.

Когда мы добрались, наконец, до места, где был припаркован мой «крайслер» и откуда начиналась ведущая вверх на холм лестница, я пожелал Кэрол Прайд спокойной ночи и долго еще сидел в своей машине, пока задние сигнальные огоньки ее автомобильчика не скрылись из виду.

Кафе на тротуаре еще не закрылось. Я мог бы зайти туда, выпить и позвонить. Но мне показалось, что будет эффектнее сделать то, что я и сделал полчаса спустя — трезвым как стеклышко, с зеленым, покрытым запекшейся кровью лицом войти в полицейский участок Западного Лос-Анджелеса.

В конце концов, полицейские тоже люди. И виски у них не хуже того, которое вам подают через стойку бара.

Рассказ мой получился не очень хорошим, и с каждой минутой звучал все более скверно. Человек по фамилии Ревис, приехавший из городского бюро по расследованию убийств, слушал меня, уставившись в пол, а за спиной у него торчали похожие на телохранителей двое в штатском. Полицейская машина давно уже выехала на место происшествия.

Ревис был безупречно одетым худым, узколицым, спокойным мужчиной лет пятидесяти, с гладкой серой кожей. Прежде чем опуститься на стул, он аккуратно поддернул брюки, на которых была безукоризненно прямая и острая, как лезвие ножа, стрелка. Рубашка и галстук его выглядели так, словно он надел их новыми десять минут назад, а шляпа — словно он купил ее в лифте, поднимаясь на третий этаж.