Подняв его тяжелое тело, мы вытащили ногу из трещины и осторожно посадили пострадавшего на лед. Сняв медицинскую сумку, я опустился на колени и спросил:

— Очень больно?

— Нет, нога онемела, почти ничего не чувствую. — Сердито выругавшись, радист продолжал: — Надо же было такому стрястись! И трещина-то пустяковая. Вот идиот-то!

— Если бы я тебе сказал то же самое, ты бы не поверил, — ядовито заметил Ролингс и покачал головой. — Я же предупреждал, что так и случится. Говорил, что придется тащить эту гориллу на себе.

Наложив на сломанную ногу шину, я как можно туже забинтовал ее поверх обуви и меховых штанов, стараясь не думать о том, в какое положение мы попали. Нам был нанесен двойной удар: мы не только лишились помощи самого сильного участника нашей экспедиции, но и вынуждены теперь тащить на себе ставшую бесполезной стокилограммовую глыбу. Не говоря о рюкзаке свыше пуда весом. Словно прочитав мои мысли, Забринский произнес:

— Придется бросить меня здесь, лейтенант. — Зубы его стучали от боли и холода. — Если б не я, вы бы уже добрались до станции. А на обратном пути подберете.

— Не болтай чепухи, — оборвал его Ганзен. — Ты же прекрасно понимаешь, что потом нам тебя не найти.

— Вот именно, — подхватил Ролингс, как и Забринский клацавший зубами словно автомат, который временами заедает. Опустившись на колени, он приподнял товарища. — Нашел дураков. Забыл, что говорится по этому поводу в корабельном уставе?

— Но ведь вам ни за что не отыскать станцию, — запротестовал Забринский. — Если понесете меня, то...

— Слышал, что я сказал? — не дал ему закончить Ганзен. — Мы тебя не бросим.

— Лейтенант сказал сущую правду, — вмешался Ролингс. — На роль героя ты не подходишь, Забринский. Рылом не вышел. Теперь заткнись, а я тем временем сниму с твоего хребта часть поклажи.

Кончив бинтовать шину, я надел на успевшие окоченеть, несмотря на шелковые перчатки, руки варежки и меховые рукавицы. Груз Забринского мы разделили на троих, снова натянули на себя очки и маски, помогли Забринскому встать на здоровую ногу и продолжили путь.

Но именно в эту минуту нам улыбнулась удача. Представшее перед нами ледяное поле было ровным, словно гладь замерзшей реки. Ни торосов, ни гребней, ни самых мелких трещин, вроде тех, в одну из которых угодил ногой Забринский. Поверхность поля походила на бильярдное сукно и была столь же шероховатой. Таким ее сделал жестокий шторм.

Один из нас шел по очереди головным, а в это время двое других поддерживали с боков Забринского. Молча, без единой жалобы, тот скакал на одной ноге. Пройдя по гладкому льду метров триста, шедший впереди старпом внезапно остановился.

— Добрались! — завопил он что есть мочи. — Нашли. Неужели вы ничего не учуяли?

— А что мы должны были учуять?

— Запах сгоревшего мазута. Жженой резины. Неужели непонятно?

Стянув вниз маску, я прикрыл лицо ладонями и осторожно потянул носом. Этого было достаточно. Надев маску, я положил на плечо руку раненого и двинулся следом за Ганзеном.

Через несколько футов гладкая поверхность кончилась. Крутой склон вел к ровному плато. Собрав жалкие остатки сил, мы с трудом втащили Забринского наверх. С каждым шагом едкий запах пожара усиливался. Оторвавшись от своих спутников, я опустил очки и двигался спиной к ветру. Полукруглыми движениями фонаря я освещал поверхность льда. Запах был так силен, что я поморщился. Источник его, похоже, находился совсем рядом. Повернувшись к ветру, я закрыл лицо. В это мгновение сноп света упал на какой-то твердый, по-видимому, металлический предмет. Направив фонарь вверх, сквозь завесу из льдинок я разглядел стальной каркас арктического жилища, покрытый льдом с наветренной стороны и покоробленный огнем с подветренной.

Мы оказались в лагере дрейфующей станции «Зет».

Дождавшись остальных, я провел их мимо жутких остатков человеческого жилья и велел отвернуться от ветра и снять очки. При свете моего фонаря секунд десять мы смотрели на то, что натворил пожар. Никто не произнес ни слова. Затем мы снова повернулись лицом к ветру.


В лагере имелось восемь отдельных блоков, расположенных в два ряда. От одного ряда до другого было фу-тов тридцать. Строения отстояли друг от друга футов на двадцать с тем, чтобы в случае пожара огонь не перекинулся на соседние блоки. Однако меры предосторожности оказались недостаточными. Винить за это было некого. Никому даже в самом кошмарном сне не могло привидеться то, что, похоже, произошло в действительности: взрыв емкостей с горючим, в результате которого загорелись тысячи его галлонов, а горящую нефть подхватило ураганной силы ветром. Как ни странно это покажется, но огонь, без которого немыслимо человеческое существование в высоких широтах, является в здешних местах самым страшным врагом. Хотя полярные льды — это замерзшая вода, растопить этот лед, чтобы потушить огонь, нечем. Разве что огнем. Что же произошло с гигантскими химическими огнетушителями, которые были установлены в каждом блоке?