Процедура, как выразился Карл Юрген, была рутинная. Каждый из нас по очереди должен был войти в кабинет, дать показания и подписать их. Мне казалось, я пробыл в кабинете целую вечность. Больше всего Карла Юргена интересовало, что Свен сказал насчет опасности, которая грозит Карен. Какого рода эта опасность, он, так же как и я, естественно, уяснить не мог. О чем он спрашивал Карен, я не знаю.

После этого меня отпустили. Я рассказал Карлу Юргену все: у меня с самого начала не было ни малейшего намерения что-нибудь утаивать от полиции. Кроме желтого трамвайного билета. Его полиция получит позже. Сначала я должен сам съездить в главную трамвайную диспетчерскую города Осло.

Человек, сидевший за барьером главной диспетчерской, был очень приветлив.

— Речь идет о пари, — сказал я. Эта магическая фраза действует как заклинание «Сезам, откройся» на всякую азартную душу. — Я нашел вот этот билет, и мы с приятелем поспорили, можно ли установить место и время его продажи. Я утверждаю, что можно, приятель же говорит, что установить можно только маршрут.

Диспетчер был воплощением доброжелательности.

— Вы можете подождать полчаса? — спросил он.

— Полчаса? — переспросил я с нескрываемым восхищением. — Тогда я подожду на улице, выкурю сигарету.

Когда я вернулся, диспетчер уже все выяснил.

— Билет продан 8 августа, вечером, в начале десятого, — сказал он. — После того как трамвай отошел от остановки в Энербаккене.

Поблагодарив диспетчера, я прямиком вернулся на Виктория-Террасе и, поднявшись в кабинет Карла Юргена Халла, отдал ему билет.

— Я забыл о нем, — сказал я. — Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение, но он выпал из кармана у Свена, когда мы вчера вечером играли в гольф.

— А почему ты принес его сейчас?

— Я ведь сказал, я о нем забыл. — Надеюсь, выражение лица у меня было правдивое.

— Почему ты решил, что он может иметь какое-то значение? И почему ты его поднял?

— Имеет ли он значение, ты определишь сам, — сказал я. — Я слышал, что бывают «немые» свидетели, может, это один из них. А поднял я его потому, что каждому игроку в гольф раз и навсегда привито сознание: спортивная трасса должна содержаться в полном порядке, и на ней не должно быть никакого мусора.

Карл Юрген взглянул на меня глазами, похожими на лучи рентгена.

Чему-то он поверил, чему-то нет. Так ведь и в самом деле не все, что я говорил, было правдой.

С этим я ушел и начал искать убийцу.

3

Теперь, вспоминая первые дни, прошедшие после того, как я обнаружил Свена в песчаном карьере в Богстаде, я понимаю, что прожил их как во сне.

Город был по-летнему тихим, сонным, солнечным и жарким — шла последняя неделя школьных каникул. Хотя бы в этом отношении мне повезло: еще четыре дня я был свободен от занятий.

Теперь, когда я вспоминаю эти мои поиски, мне кажется, что большую часть времени я просидел на скамейках в разных кварталах Осло. Я не хотел приближаться к району Энербаккена, пока не решу, зачем я туда поеду. Если я буду целыми днями рыскать там по улицам, я могу вызвать подозрения.

Но дома мне тоже не сиделось. Я слонялся по городу или, как я уже сказал, сидел где-нибудь на скамейке. Мысленно я горячо благодарил главного садовника столицы.

Я и не знал, какое множество скамеек понаставил он по городу для удобства его обитателей.

Пару раз я звонил Карлу Юргену. Ничего нового. Но он проделал основательную работу. В частности, тем членам гольф-клуба, которые вечером во вторник 12 августа побывали на трассе, пришлось предъявить полиции свою спортивную обувь. И дать подробный отчет о том, как прошел их раунд. Когда я сидел на городских скамейках, отвлечься от горестных раздумий мне удавалось, только рисуя себе сценки возможного столкновения игроков в гольф с Законом. Кое-кто из этих игроков отличался весьма вспыльчивым нравом. Мне чудилось, я слышу стандартный вопрос. И в ответ: «Не думаете же вы, что я…»

О нет! Карл Юрген с его похожими на рентгеновские лучи глазами ничего такого не думал. Он просто исполнял свой долг и делал это со всей основательностью.

А я сидел и размышлял на очередной скамейке.

Меня обычно окружала небольшая зеленая зона — сквер или парк, где матери гуляли с детскими колясочками, сидели старые дамы, из песочницы доносились шум и гомон. Я ничего этого не замечал. Я привык к гулу в большом школьном дворе.

Перед моими глазами все время стоял желтый трамвайный билет.

Конечно, Свен мог найти билет на трассе для гольфа и подобрать его из вошедшей в плоть и кровь каждого игрока приверженности к порядку.

Но я в это не верил. Я был совершенно убежден, что в пятницу 8 августа в начале десятого Свен купил билет в Энербаккене.

Были ли у меня основания для такой уверенности? Были, и очень веские. Ведь кто-то же убил Свена. А трамвайный билет был в известном смысле так же несовместим с образом Свена, как и то, что его убили. Вот почему моя лишенная фантазии голова упорно связывала два эти факта.

Конечно, я мог бы спросить Карен и Эрика. Я мог бы спросить Лизу. Спросить, живет ли кто-нибудь из знакомых Свена в районе Энербаккена или известно ли им, что Свен ездил в этот район. Но спрашивать я не решался. Мне казалось, что столь важную улику нельзя подвергать риску необдуманных рассказов. Желтый трамвайный билет был ключиком — где-то существовала дверь, которую им можно было открыть, а за этой дверью я рассчитывал найти человека, который расскажет мне, почему Свена убили.

Выйдя от Карла Юргена, я в среду и весь четверг до позднего вечера просидел на городских скамейках. Я так и не пришел ни к какому выводу — мысли мои вращались по кругу. Впечатлений было слишком много, и они были слишком непривычны и слишком горестны.

Они лишали меня возможности рассуждать логически.

Утром в пятницу небо нахмурилось и затянулось облаками. Я отправился в парк Фрогнер и уселся на одну из бесчисленных скамеек, установленных здесь главным городским садовником. И начал размышлять сначала.

Билет продан на остановке в Энербаккене, на маршруте по направлению от центра.

Но Свен ведь не мог сразу оказаться в Энербаккене, он должен был туда приехать; вероятно, он приехал на своей вишневой машине. Потом вышел из машины и по той или иной причине сел на трамвай, ведущий от Энербаккена дальше в сторону от центра. Или же он проехал чуть дальше Энербаккена, поставил машину и, побывав там, где ему было нужно, вернулся в Энербаккен, здесь сел на трамвай и поехал за своей машиной.

Но почему Свен сел на трамвай? Почему, почему? Причина могла быть одна: он не хотел, чтобы тот, кто следит за ним, знал, что у него есть машина.

Но всем известно, что у судовладельца Свена Холм-Свенсена не одна, а по крайней мере две машины.

Эта мысль вдруг навела меня на след. Нет, о том, что у Свена две машины, известно не всем. О двух машинах знали только те, кто был знаком со Свеном или знал, кто он. Для всех остальных Свен был незнакомец — сутуловатый, широкоплечий незнакомец.

Мужчина в ковбойке и в старых серых брюках. Тех самых брюках, в карман которых он сунул трамвайный билет.

Я сел в свою машину и поехал через весь город в сторону Энербаккена, все время держась трамвайного маршрута. Рельсы шли круто вверх к остановке в Энербаккене. Но я проехал мимо — мимо потому, что билет указывал направление от центра. Я пытался представить себе, что я Свен и хочу оставить свою вишневую машину в более или менее подходящем для этого месте. Проехав два квартала, я увидел слева тихую боковую улочку, свернул в нее и припарковался. Здесь стояло очень много машин — у маленькой улочки был именно такой мирный вид, о каком мечтает всякий водитель, желающий поставить свою машину. Но было здесь и кое-что другое. Большая ватага мальчишек, занятых игрой.

Я вышел из машины.

Мальчишкам было лет по десять-двенадцать. Отлично. Дети — моя специальность. Правда, эти маловаты, а впрочем, мальчишки остаются мальчишками в любом возрасте.

— Ребята, моя машина здесь будет в сохранности? — спросил я.

Они уставились на меня.

— Где придется машину оставлять нельзя: ее вмиг изуродуют. Но здесь, поскольку вы тут рядом, я надеюсь, с ней ничего не случится.

То что я воззвал к их благородным чувствам, немедля оказало свое действие.

— Ладно, не беспокойся, мы за ней приглядим. Здесь многие паркуются.

— А вы не видели здесь вишневого «ягуара»?

— Как же, видели! — хором ответили пять или шесть голосов.

Я не верил своим ушам. Слишком велика была удача.

— К-к-когда? — кажется, я начал заикаться.

— Первый раз в пятницу две недели назад. — Тот, что явно был вожаком, говорил коротко и четко. — А второй раз в прошлую пятницу. Оба раза он приезжал в восемь вечера. Шикарная машина. За ней мы тоже следили, чтобы ее не изукрасили. На этой улице можешь спокойно парковаться.

— А как это вы так точно все запомнили? И день, и час?

— А Вильям как раз по пятницам моется. И мать у него такая зануда насчет времени, ей всегда чтобы минута в минуту. По ней часы можно проверять. Вообще-то ему разрешают гулять до девяти, но в пятницу надо в восемь быть дома как штык. Чтобы мыться.

Все уставились на Вильяма. А он, бедняга, готов был сквозь землю провалиться оттого, что его уличили в такой неслыханной чистоплотности.

— Чистоплотность похвальное качество, — заметил я.

— Вообще-то да! — Предводитель подумал. — А этот «ягуар», его что, спер… угнали?

— Нет, на нем приезжал его владелец. У нас с ним тут… у нас тут неподалеку старая тетка живет. Он ведь по этой улице шел, правда?