— В каком колледже учились?

— В Гарварде. Выгнали со второго курса. За выпивки и азартные игры. Он пожал узкими плечами. — У вас не так, да? Хорошо, я шалопай, ну так что?

Он налил еще виски в оба стакана.

— Кто вам так сказал?

— Отец все время говорит. Ему надо было бы иметь такого тихого и милого сына, как вы, тогда всё было бы хорошо.

— А с чего вы решили, будто я тихий и милый?

— Я имею в виду, что вы серьезный, у вас профессия. Да еще и архитектура. А вот я — мне не нравится работать. Мне и не надо работать, понимаете? Я не писатель, не художник, не музыкант. Какой смысл человеку работать, если в этом нет необходимости? Я наживу себе язвы иным путем. Пусть отец их наживает. Хм, он всё надеется, что я присоединюсь к нему в его бизнесе. Я говорю ему, что его бизнес, любой бизнес — это узаконенное перерезание глоток. Как брак — узаконенный блуд. Я прав?

Гай криво усмехнулся, взглянув на Бруно, посолил жареную картошку на вилке. Ел он медленно, получая удовольствие от еды. От общения с Бруно он не получал особого удовольствия — как от действа, разворачивающегося на сцене, расположенной очень далеко. Мысли его сейчас занимала Энн. Его мечты об Энн, к которым он то и дело возвращался, казались ему более реальными, чем истинный мир, временами вторгавшийся в его мечтания отдельными фрагментами — царапиной на футляре фотоаппарата, длинной сигаретой Бруно, погашенной в куске сливочного масла, разбитым стеклом на фотографии отца Бруно, которую тот выкинул из комнаты — это из рассказа Бруно. Гаю подумалось, что он мог бы увидеть Энн в Мексике — в промежутке между встречей с Мириам и поездкой во Флориду. А если он быстро разберется с Мириам, то сможет слетать в Мексику и потом полететь в Палм-Бич. Такой вариант раньше не приходил ему в голову, потому что он не мог себе позволить его. Но если выгорит дело с контрактом в Палм-Биче, то такой вариант можно будет себе позволить.

— Нет, вы можете себе представить что-то более оскорбительное? Запереть гараж, где стоит мой автомобиль? — воскликнул Бруно надтреснутым голосом, замершим на высокой ноте.

— Как это? — не понял Гай.

— А так, что он знал, что машина потребуется мне вечером! В конце концов меня забрали друзья и он ничего этим не добился.

Гай не знал, что сказать.

— А ключи всегда у него?

— Да он забрал их у меня! Из моей комнаты! Вот почему он и испугался меня. Он в ту ночь исчез из дома — настолько испугался. — Бруно повернулся в кресле, тяжело дыша и кусая ноготь. Несколько прядей волос, потемневших от пота, как антенны торчали у него надо лбом. — Матери не было дома, а то этого не случилось бы конечно.

— Конечно, — словно эхо, невольно повторил Гай. Всё, что он до этого слышал, подумал Гай, вело именно к этому моменту. За тем усталым взглядом в вагоне, за грустной улыбкой стояла еще одна история, повествующая о ненависти и несправедливости. — Значит, вы выбросили из комнаты ту фотографию? — спросил Гай ровным тоном.

— Я выкинул ее из комнаты моей матери, — сказал Бруно, подчеркивая последние три слова. Ей «Капитан» нравится ничуть не больше, чем мне. «Капитан»! Иначе я его не зову, брат!

— А что он имеет против вас?

— Против меня, а также и моей матери! Он не похож ни на нас, ни на какое иное человеческое существо. Он не любит ничего, кроме денег. Он перерезал немало глоток, чтобы сделать хорошие деньги, вот в чем дело. Он умен, ничего не скажешь. Но сейчас его гложет совесть! Поэтому он и хочет, чтобы я присоединился к нему в его бизнесе, чтобы я рвал глотки и чувствовал себя так же паршиво, как он сейчас!

Бруно сжал кулаки, стиснул зубы, закрыл глаза. Гай подумал, что Бруно сейчас заплачет, когда его пухлые губы зашевелились и на них вновь появилась неверная улыбка.

— Я вас утомил, да? Я просто объяснил, почему я так срочно покинул город, раньше матери. Вы даже не знаете, какой я веселый парень на самом деле, честно!

— А вы не можете уехать из дома, если захотите?

Бруно поначалу не понял смысла вопроса, но потом спокойно ответил:

— Могу, конечно, только мне нравится быть рядом с матерью.

«А мать держится за место из-за денег», — предположил Гай.

— Сигарету? — предложил он.

Бруно с улыбкой взял сигарету.

— Вы знаете, это была первая ночь, может быть, за десяток лет, когда его не было дома. Любопытно, куда его черти унесли тогда. В тот вечер я был такой злой, что мог убить его, и он это знал. Вам никогда не хотелось убить?

— Нет.

— А мне хотелось. Иногда я уверен, что смог бы убить своего отца. Он с тупой улыбкой уставился в тарелку. — Вы знаете, какое у него увлечение? Отгадайте.

У Гая не было никакого настроения отгадывать. Ему вдруг надоело всё это и захотелось побыть одному.

— Он коллекционирует ножи для резки домашнего печенья! — Бруно взорвался от смеха. — Честно, ножи для печенья! Каких у него только нет — и пенсильванские, и баварские, и английские, и французские, много венгерских. По всей комнате. Вся комната. Над письменным столом — целый набор в форме животных. Он написал президенту одной компании, и ему прислали весь набор. Это в машинный-то век! — Бруно рассмеялся, низко нагнув голову.

Гай пристально вглядывался в Бруно. Тот был куда веселее, чем сам о себе говорил.

— А он ими когда-нибудь пользуется? — поинтересовался Гай.

— Что?

— Я говорю, он делает когда-нибудь печенье?

Бруно залился смехом. Извиваясь всем телом, он стащил с себя пиджак и швырнул его в чемодан. Некоторое время он не мог ничего сказать, потом неожиданно спокойно произнес:

— Мать часто говорит ему: мол, шел бы ты к своим резакам. — Пот покрыл его гладкое лицо, словно тонкая пленка масла. Он улыбнулся Гаю и, указывая взглядом на его тарелку, участливо спросил: — У вас вкусно приготовлено?

— Очень, — немедленно откликнулся Гай.

— Вам не приходилось слышать о компании «Бруно Трансформинг» с Лонг-Айленда? Трансформаторы, выпрямители, прочее электрооборудование.

— Думаю, что нет.

— Ну да, откуда ж… Хорошие деньги делает. А вам нравится делать деньги?

— Не то чтобы слишком.

— Можно мне спросить, сколько вам?

— Двадцать девять.

— Да-а? Я бы дал вам больше. А мне, как думаете, сколько?

Гай вежливо оглядел Бруно.

— Двадцать четыре или двадцать пять, — наконец ответил Гай, желая польстить Бруно, потому что тот выглядел моложе.

— Да, верно, мне двадцать пять. Вы хотите сказать, что я выгляжу на двадцать пять с этой штуковиной посреди лба? — Бруно прикусил нижнюю губу. Беспокойство мелькнуло в его глазах, и он вдруг в припадке горького стыда накрыл ладонью лоб, потом вскочил и подошел к зеркалу. — Я хотел чем-нибудь заклеить эту штуку.

Гай произнес что-то утешительное, но Бруно продолжал с мучительным выражением лица стоять перед зеркалом.

— Это не просто прыщик, — сказал он. — Это нарыв. Всё, что я ненавижу, прорывается наружу. Испытание Иова![2]

— Ну уж! — рассмеялся Гай.

— Это началось ночью с понедельника на вторник после той стычки с отцом. И становится все хуже. Наверняка шрам останется.

— Не останется.

— Да-да, останется. И вот с такой штукой — ехать в Санта-Фе!

Он сидел, сцепив пальцы, и весь вид его был трагичным. Гай подошел и открыл одну из книг, лежавших у окна. Это был детективный роман. Он попытался прочесть несколько строк, но буквы сливались, и он закрыл книгу. Видно, сегодня он много выпил. Впрочем, сегодня можно.

— В Санта-Фе, — сказал Бруно, — я хочу всего — вина, женщин, песен. Да!

— Чего вы хотите?

— Кое-чего. — Губы Бруно изогнулись в уродливой гримасе. — Всего. У меня есть теория, что человек должен сделать всё возможное, прежде чем умереть, и, может быть, умереть, пытаясь сделать невозможное.

В Гае что-то непроизвольно откликнулось на слова Бруно, но осторожность победила.

— Например? — поинтересовался он.

— Ну, слетать на Луну в ракете. Установить рекорд скорости на автомобиле — с завязанными глазами. Я раз делал. Рекорда не установил, но до ста шестидесяти дошел.

— С завязанными глазами?

— И один раз совершил кражу, квартирную. — Бруно вызывающе посмотрел на Гая.

Улыбка сомнения появилась на лице Гая, хотя в душе он поверил Бруно. Бруно вполне может пойти на насилие. Тем более что он умственно нездоров. Не то чтобы нездоров, подумал Гай, но безрассуден. Безрассудство богатых, порожденное скукой. Он часто говорил об этом Энн. Оно больше разрушительно, чем созидательно. Оно доводит до преступления с тем же успехом, что и бедность.

— Я не греб все подряд, — продолжал Бруно. — То, что я взял, мне было и не нужно. Я специально брал, что мне не нужно.

— И что же вы взяли?

Бруно пожал плечами.

— Зажигалку… Модель автомобильчика… Статуэтку с камина… Цветное стеклышко… Что-то еще. — Он снова пожал плечами. — Вы единственный человек, который знает об этом. Я не болтун. Думаю, у вас создалось иное впечатление, — с улыбкой добавил он.

Гай сделал затяжку.

— И как же вы это совершили?

— Наблюдал за многоквартирным домом в Астории, пока не настал подходящий момент, а потом просто вошел в окно. Спустился по пожарной лестнице. Проще простого. Так что этот пункт я, благодаренье Богу, вычеркнул из своего списка.

— А при чем тут «благодаренье Богу»?

Бруно застенчиво улыбнулся.

— Не знаю при чем. Просто я так сказал себе.

Он налил себе, потом Гаю. Гай взглянул на дрожащие руки, которые уже воровали, на совершенно обкусанные ногти. Руки неуклюже, словно принадлежащие малышу, играли спичечным коробком, пока не уронили его на посыпанный пеплом бифштекс. Как же противно преступление, думал Гай. Как часто оно не мотивировано. Кто бы мог подумать по рукам Бруно, по его купе, по его страшному тоскливому лицу, что он воровал? Гай снова опустился в кресло.