Даже здесь он меня обошел.

Кажется, она замолчала – и теперь смотрела на меня поверх чайника. Я смотрел на нее, даже в такие моменты я мог на нее смотреть. Ее светлые волосы, ее неизбывная грусть. Она совершала привычные движения, прекрасные изгибы ее предплечий, рук, запястий, скул, некогда имевшие надо мной неодолимую власть, теперь казались неверными клочьями тумана.

Кажется, я протянул чашку, и она налила чай.

– Охотничьим хлыстом, вообразите! Эдварда! А затем направила на него свою громадную кобылу.

– Громадного черного жеребца, – уточнил я. – Она топтала Эдварда, как кучу грязного тряпья.

Ее дыхание сбилось.

– Ее можно понять, – сказал я жестко. – Она любит свой дом. Жаль, вы не видели, какой разгром учинил там Лейкенхем. Особенно не повезло парадной лестнице. Видите, не только вы несчастливы в браке.

Она и вправду поперхнулась или кто-то хихикнул за гобеленом? Придворный шут, убоявшийся гнева грозного короля.

– Я тоже знал ее. Близко.

Кажется, до нее не сразу дошло. Туземец в плетеной хижине на Суматре успел проснуться и отмахать несколько миль по джунглям, всадник одолел бесконечную пустыню, парусник сразился с дюжиной штормов у мыса Горн, неся домой долгожданные вести.

Ее глаза стали огромными, неподвижными, похожими на мутное стекло. В них не было жизни, не было света.

– Он был с нею утром, я – днем. Разве не… – Я осекся.

Ничего смешного в этом не было.

Я встал:

– Простите. Впрочем, бесполезно извиняться. Угодить к ней в сети оказалось так легко. Мне жаль, хотя это пустые слова.

Миллисент тоже встала, очень медленно обогнула стол. Теперь мы стояли очень близко, но не касаясь друг друга.

Затем она коснулась моего рукава – легко, словно бабочка крыльями. Я замер, не желая испугать бабочку.

Бабочка взлетела и замерла в воздухе. И снова опустилась на мой рукав. Ее голос был мягок, как биение крыльев.

– Мы не должны говорить об этом. Вы и я, мы все прекрасно понимаем. Слова нам ни к чему.

– Это случается со всеми, – сказал я. – Только на душе чертовски муторно.

Что-то изменилось в ее глазах. Исчезла пустота, а вместе с ней мягкость. Маленькие дверцы приоткрылись, осветив темные коридоры. Дверцы, которые были заперты так давно. Так бесконечно давно. В каменных коридорах звучали шаги. Шаркающие, безнадежные, неторопливые шаги. Струйка дыма, застигнутая врасплох сквозняком, растаяла в воздухе. Мне казалось, я вижу все это в глубине ее глаз. Глупости какие.

– Мой, – прошептала она, – теперь ты мой.

Она притянула мою голову к себе. Губы, прижавшиеся к моим губам, были холоднее арктических снегов.

– Поднимись и проверь, как он там, – шепнула она неслышно, – перед тем как уйдешь.

– Конечно, – сказал я, как солдат с простреленным легким.

И я снова вышел из комнаты, снова поднялся по лестнице.

Ощупывая ступеньки ногой, словно дряхлый старец. Дряхлый старец с хрупкими костями. В спальне я запер дверь и некоторое время стоял, переводя дух. Затем переоделся в единственный пиджак, который был у меня с собой, остальную одежду запихнул в чемодан и осторожно закрыл его. Прислушиваясь, стараясь двигаться бесшумно, маленький мальчик, очень, очень плохой мальчик.

В тишине, которую я так боялся нарушить, раздались шаги – кто-то поднялся по лестнице, вошел в комнату, вышел, снова спустился. Этот кто-то двигался очень медленно – так же, как ползли мои мысли.

Постепенно в тишине стали слышны другие звуки. Из кухни доносилось монотонное старушечье бормотание, припозднившаяся пчела тихо жужжала под окном, на дороге скрипела повозка. Я взял чемодан, вышел из комнаты и очень аккуратно прикрыл за собой дверь.

Наверху дверь спальни Эдварда снова была распахнута настежь. Словно кто-то намеренно оставил ее открытой.

Поставив чемодан, я прислонился к стене и посмотрел на Эдварда. С прошлого раза его поза не изменилась. Как рухнул на высокую постель, обеими руками потянув на себя стеганое покрывало, так и провалился в алкогольное забытье.

В серой тишине не раздавалось ни хриплого дыхания, ни храпа, ни сонного бормотания. Я прислушался, очень осторожно. Он не дышал. Не издавал ни звука, зарывшись лицом в перину.

И все же не эта сводящая с ума тишина заставила меня бесшумно, словно хищника, подкрасться к кровати. Я уже заметил кое-что, но еще не осознал. Его левый безымянный палец. Он был на полдюйма длиннее среднего, хотя должно быть наоборот. С конца безымянного пальца свисала крошечная сосулька свернувшейся крови.

Алая струйка протянулась от горла – неумолимо, беззвучно, образовав эту забавную сосульку.

Эдвард был мертв – мертв уже несколько часов.

4

Я закрыл дверь гостиной, стараясь не шуметь, словно католический священник в доме бывшего прихожанина, перед тем как юркнуть в свою нору[91]. Затем притворил дверь веранды, успев вдохнуть издевательский аромат роз и нектаринов.

Миллисент откинулась на спинку низкого кресла, неумело куря сигарету, ее волосы цвета бледного золота разметались по подушке. А глаза – не знаю, что было в ее глазах. Я был сыт всем этим по горло.

– Где оружие? Револьвер должен быть у него в руке.

Я говорил резко, но негромко, не пытаясь смягчить голос. Все серое английское уныние слетело с меня, как шелуха.

Со слабой улыбкой она показала рукой на один из предметов мебели на шатких ножках, полки которых служат исключительно для хранения фаянсовых кружек, украшенных гербом или позолоченной надписью: «На память о Богнор-Риджисе».

В этом шкафчике, или как он там назывался, был резной ящик, который я выдвинул. Кружки задребезжали.

На розовой кружевной салфетке лежал револьвер «уэбли». Невинный, как нож для рыбы.

Я втянул воздух ноздрями. Пахло кордитом. Револьвера я касаться не стал – пока.

– Значит, вы знали, – сказал я. – Все это время, пока я корчил из себя благовоспитанного идиота, вы знали. Мы чинно пили чай, а из трупа медленно, очень медленно вытекала кровь. Мертвые кровоточат, только очень медленно. Кровь из раны на горле, вдоль рубашки, руки, ладони, пальца. Все это время вы знали.

– Он был чудовищем, – сказала она очень спокойно, – мерзким опустившимся чудовищем. Вы и представить себе не можете, через что я прошла!

– Пусть так, – сказал я. – Я снисходителен к людям его сорта. Однако сейчас это не важно. На револьвере не должно быть ваших отпечатков. Вы слыхали об отпечатках пальцев?

В моем вопросе не было ни сарказма, ни поддельного участия. Я просто размышлял вслух. Сигарета неуловимым движением исчезла из ее пальцев. Она умела проделывать такие штуки. Теперь она сидела очень прямо, положив руки на подлокотники кресла, – стройная, чуждая всему, утонченная, как рассветная дымка.

– Вы были в доме одна, – начал я. – Старушка Бесси вышла. Выстрела никто не слышал или принял его за пальбу из охотничьего ружья.

Она рассмеялась. Низким исступленным смехом – смехом женщины, откинувшейся на подушки в огромной кровати с балдахином.

Пока она смеялась, линии ее горла заострились, и я видел, что они уже никогда не станут прежними.

– Почему вас это волнует? – спросила она, отсмеявшись.

– Вы должны были сказать мне сразу. Над чем вы смеетесь? Думаете, английские законы так забавны? Ведь это вы, именно вы поднялись наверх и открыли дверь настежь, чтобы я не прошел мимо его спальни. Зачем?

– Я люблю вас, – сказала она. – По-своему. Я – холодная женщина, Джон, разве вы не знали?

– Подозревал, но теперь это не мое дело. Вы не ответили на вопрос.

– Конечно, ваши дела, как оказалось, не здесь.

– Мои дела подождут. Им тысяча лет. Десять тысяч. Они истлевают в своих погребальных пеленах вместе с фараонами. А вот он ждать не будет. – Я поднял палец, указывая на второй этаж.

– Как это прекрасно, – вздохнула она. – Давайте не будем опошлять высокую трагедию.

Миллисент нежно провела рукой по своей длинной тонкой шее:

– Здесь, в Англии, меня за это повесят, Джон.

Я смотрел на нее – смотрел как умел.

– Они продумают все до мелочей, – хладнокровно продолжала она, – казнят с соблюдением всех формальностей и мимолетными сожалениями. Начальник тюрьмы с идеальными стрелками на брюках сам проследит за тем, чтобы все прошло на высшем уровне – четко, обдуманно, аккуратно, – совсем как я его застрелила.

Я почти не дышал.

– Обдуманно?

Бессмысленный вопрос. Я знал ответ.

– Разумеется. Я давно собиралась. Сегодня Эдвард был особенно гадок. Эта женщина нанесла удар по его самолюбию. Рядом с ней он опускался все ниже. Впрочем, он всегда был мерзавцем. И я сделала то, что сделала.

– Однако долго же вы терпели, – сказал я.

Она еле заметно кивнула. Я услышал странный лязгающий звук, который вряд ли смогу описать. Приглушенный и невесомый, он тут же растаял в холодном свете. Звук исходил от ее длинной изящной шеи.

– Нет, – выдохнул я, – не будет этого. Вы сделаете, как я скажу?

Стремительным движением она бросилась ко мне. Я обнял ее. Поцеловал. Коснулся рукой волос.

– Мой рыцарь, – прошептала она. – Мой рыцарь в сияющих доспехах.

– Но как быть с этим? – Я показал на ящик, в котором лежал пистолет. – Его руки исследуют на наличие следов пороха. При выстреле пороховой газ впитывается в кожу. Нужно что-то придумать.