Коперник дружелюбно подмигнул мне:

– Так-то лучше.

Перед тем как начать рассказ, я немного помялся для приличия.

– Есть тут один парнишка. Задумал грабануть бензозаправку на Бойл-Хейст, но дельце не выгорело. Вообще-то, он неплохой, я знаю его семью. Выпрашивал у меня деньги на поезд, хотел слинять. Когда этот постучался, он как раз был здесь.

Я показал на стену гардеробной за откидной кроватью. Коперник медленно проследил за движением моей руки и снова подмигнул мне:

– А у парнишки, выходит, был пистолет?

Я кивнул.

– Он оказался не робкого десятка – незаметно выбрался оттуда и помог мне разделаться с лысым. Не впутывай его, Коперник.

– Парень успел засветиться в полиции? – мягко спросил он.

– Пока нет.

– Я из отдела убийств, – ухмыльнулся Коперник, – остальное мне побоку.

Я показал на скорчившегося полузадушенного убийцу и кротко спросил:

– Это же вы его задержали?

Коперник все еще лыбился, задумчиво облизывая толстую верхнюю губу обложенным языком.

– А как я его задержал? – прошептал он.

– Пули из Уолдо вытащили?

– Вытащили. Одна расплющилась о ребро, другая цела.

– Всем известно, какой вы аккуратист, ничего не пускаете на самотек, вот и решили заскочить ко мне – проверить, какого калибра у меня ствол.

Коперник опустился на колено с рядом с убийцей.

– Эй, ты все понял? – спросил он, наклонившись над ним.

Лысый промычал что-то неразборчивое.

Коперник встал и устало зевнул:

– Да кто его станет слушать? Продолжай.

– Вы не рассчитывали найти ничего особенного, но решили осмотреться. А пока вы были там, – я показал на дверь гардеробной, – а я пребывал в расстроенных чувствах из-за того, что случилось, в дверь постучали. Он вошел, вы выскочили у него из-за спины и скрутили его.

– Все так и было! – Коперник широко оскалил лошадиные зубы. – Прямо в яблочко, приятель! Я врезал ему в челюсть и заехал коленкой в пах. У тебя пушки не было, парень заартачился, но я быстро вправил ему мозги. Так было дело?

– Так.

– Повторишь это в полиции?

– Повторю.

– О твоей шкуре забочусь, приятель. Если ко мне с пониманием, я отплачу тем же. А о приятеле своем не волнуйся: если что, его я прикрою.

Коперник протянул мне руку. Рука была холодная и влажная, словно дохлая рыба. Меня тошнит от людей с такими руками.

– Еще кое-что, – сказал я. – Ваш напарник, Ибарра. Он не расстроится, что вы не взяли его с собой?

Коперник взъерошил волосы и протер шляпную ленту грязноватым шелковым платком.

– Этот чернявый? – фыркнул он. – Обойдется! – Затем наклонился ко мне. – Смотри у меня: чтоб в полиции выложил все честь по чести.

У него мерзко воняло изо рта. Нельзя сказать, что меня это особенно удивило.

4

Нас было пятеро в кабинете шефа полиции, когда Коперник выложил перед нами всю эту ахинею: рассказчик, стенографист, шеф, Ибарра и я. Ибарра сидел в уголке, надвинув шляпу на брови. Из-под полей мягко светились умные глаза, а резко очерченные губы латиноамериканца кривились легкой усмешкой. На Коперника он не смотрел – тот, в свою очередь, полностью игнорировал присутствие напарника.

Перед тем как засесть в кабинете, мы сделали в коридоре несколько снимков: вот Коперник трясет мне руку, а вот сурово и непреклонно смотрит прямо в камеру: на голове шляпа, пушка в руке.

Они заявили, что знают, кто такой Уолдо, но мне не скажут. Черта с два они знали. На столе шефа лежала его карточка. Тонкая работа, ничего не скажешь: приглаженные волосы, аккуратно повязанный галстук, свет бьет в глаза, заставляя их сиять почти живым блеском. Никому и в голову не придет, что снимали мертвеца с двумя дырками в сердце. Уолдо выглядел как гроза танцзалов и вечеринок – стоит и прикидывает, кого предпочесть: блондинку или рыженькую.

Домой я приехал около полуночи. Дверь пансиона оказалась заперта. Я полез за ключом, но тут из темноты раздался голос:

– Стойте!

Всего одно слово, но хватило и одного. Я обернулся. Фары черного двухдверного «кадиллака» не горели, но свет уличных фонарей отражался в глазах сидевшей за рулем женщины.

Я подошел к машине.

– Ничего глупее вы придумать не могли, – заметил я.

– Садитесь, – сказала она.

Я забрался на переднее сиденье, и она повела машину по Франклин-авеню, затем свернула на Кинсли-драйв. За окнами все также свирепствовал ветер. Из окна пансиона, прикрытого ставнями, играл радиоприемник. Она с трудом нашла место на стоянке и припарковалась рядом с новехоньким – на ветровом стекле красовалась наклейка магазина – «паккардом».

Держа руки в перчатках на руле, она откинулась на спинку сиденья.

Сегодня она была в черном или темно-коричневом. На голове красовалась крошечная забавная шляпка. В салоне пахло сандаловым деревом.

– Мне не следовало уходить, не попрощавшись, – сказала она.

– Вы всего лишь спасли мне жизнь.

– А что потом?

– Я вызвал полицию, наплел пару небылиц одну противному копу и позволил ему приписать все заслуги себе. Тот малый, которого мы с вами поймали, и есть убийца Уолдо.

– Так вы не рассказали им обо мне?

– Леди, – повторил я, – вы всего лишь спасли мне жизнь. Требуйте от меня чего угодно. Готов исполнить любой каприз.

Она не ответила и не шевельнулась.

– От меня никто про вас не узнает, – сказал я. – Это нетрудно, я понятия не имею, кто вы.

– Миссис Фрэнк С. Барсали, Фримонт-Плейс, два двенадцать, Олимпия, два четыре пять девять шесть. Довольны?

– Спасибо, – буркнул я, вертя в руках незажженную сигарету. – Зачем вы вернулись? Ах да, шляпка и жакет! – Я прищелкнул пальцами. – Сейчас принесу.

– Это не все, – сказала она. – Мне нужен мой жемчуг.

Я чуть не подпрыгнул на месте. Только жемчуга мне не хватало!

Мимо на скорости, вдвое больше положенной, с визгом пролетел автомобиль, подняв облако горьковатой пыли. Она поторопилась закрыть окно.

– Валяйте рассказывайте про ваш жемчуг. Убийство, таинственная дама, безумный убийца и коп, присвоивший себе чужие заслуги, у нас уже есть. Не хватает только жемчуга. Валяйте.

– Я собиралась выкупить их за пять тысяч долларов. У человека, которого вы называете Уолдо, а я знала под именем Джозефа Коутса.

– Никакого жемчуга у него не было. Я видел его вывернутые карманы. Денег куча, но никакого жемчуга.

– Может быть, он прятал его в квартире?

– Или где-то еще на территории штата Калифорния. Как себя чувствует мистер Барсали в такую погоду?

– У него совещание. Иначе я бы не приехала.

– Взяли бы его с собой. В машине есть откидное сиденье.

– Фрэнк крепкого сложения и весит фунтов двести. Ему бы не понравилась ваша идея, мистер Марлоу.

– О чем, черт возьми, мы тут толкуем?

Она не ответила. Пальцы в перчатках нервно постукивали по ободу узкого руля. Я выбросил незажженную сигарету в окно, развернулся и привлек ее к себе.

Как только я отпустил ее, она тут же отпрянула и приложила тыльную сторону ладони в перчатке к губам. Я сидел как ни в чем не бывало.

Некоторое время мы молчали.

– Я вас спровоцировала. Только не думайте, что я всегда была такой. Я не вела бы себя так, если бы Стэн не разбился. И сейчас звалась бы миссис Филлипс. Это Стэн подарил мне ожерелье. Говорил, оно стоит пятнадцать тысяч. Белые жемчужины, сорок одна штука, самая крупная – около трети дюйма в диаметре. Сколько гран – не знаю, никогда не показывала его ювелиру. Ожерелье дорого мне как память о Стэне. Я любила его – как женщина любит только раз. Понимаете?

– Как вас зовут?

– Лола.

– Продолжайте, Лола.

Я вытащил из кармана еще одну сигарету и принялся вертеть ее между пальцами, чтобы занять руки.

– У ожерелья простая серебряная застежка в форме пропеллера с двумя лопастями, в середине – маленький бриллиант. Фрэнку я сказала, что жемчуг поддельный. Отличить и правда нелегко. Фрэнк так ревнив…

В темноте она придвинулась ко мне. На этот раз я не пошевелился. За окнами, сотрясая деревья, завывал веер. Я продолжал вертеть в руке незажженную сигарету.

– Наверное, вы читали эту историю. О жене, жемчуге и муже, которому она солгала, что жемчуг фальшивый.

– Моэм[35], – кивнул я.

– Муж уехал в Аргентину. Я наняла Джозефа. Мне было так одиноко.

– Вас можно понять.

– Джозеф возил меня. Пару раз мы вместе выпили, но ничего больше. Я не из тех, кто…

– И вы рассказали ему о жемчуге. И когда ваши двести фунтов говядины вернулись из Аргентины и вышибли Коутса на улицу, он украл ожерелье, потому что знал, что оно настоящее. А затем предложил вам выкупить жемчуг за пять штук.

– Да. – Она не стала отпираться. – Теперь вы понимаете, почему я не пошла в полицию. И почему Джозеф не побоялся дать мне свой адрес.

– Бедный Уолдо, – вздохнул я. – Угораздило же его в такой момент нарваться на старого приятеля, мечтающего свести с ним счеты.

Я чиркнул спичкой о подошву. Табак вспыхнул, как выгоревшая на солнце трава. Она молчала, руки снова лежали на руле.

– Ох уж эти летчики. Гроза женщин. Итак, вы по-прежнему любите его – или думаете, что любите. Где вы хранили ожерелье?