Я вышел, а лифт двинулся вниз, унося с собой индейца. Комната была круглая и почти целиком состояла из окон. Плотно сдвинутые шторы на некоторых из них защищали от яркого послеполуденного света. Пол устилали подобранные в нежных тонах старые персидские ковры. Был еще резной письменный стол, перекочевавший сюда, возможно, из церкви. Сидевшая за столом женщина улыбалась мне черствой, натянутой, блеклой улыбкой, которая при малейшем прикосновении могла бы рассыпаться, как пересохшая пудра.

У нее были гладкие, завитые кольцами черные волосы и темное азиатское лицо, в ушах – жемчужные сережки, на пальцах – большие недорогие перстни с камнями, среди которых я узнал лунный камень и четырехугольный изумруд, выглядевший таким же подлинным, как восточный браслет в «центовке».

– А, мистир Далмас, как хорошо, что вы пришли. Сукесян будит рад.

– Спасибо. – Я достал из бумажника новенькую стодолларовую бумажку и положил на стол перед ее смуглыми, вспыхивающими бликами пальцами; женщина не дотронулась до денег и даже не взглянула на них. – Это моя вечеринка, но за внимание благодарю.

Удерживая на губах улыбку, она медленно поднялась и вышла из-за стола в облегающем «русалочьем» платье, демонстрируя хорошую фигуру, если, конечно, вам по вкусу тот тип женщин, у которых размер ниже талии вчетверо больше того, что над ней.

– Я вас провожу.

Она прошла к узкому простенку, единственному в комнате, почти целиком состоящей из окон и шахты лифта, и открыла дверь, мягкий свет за которой никак не походил на естественный дневной. Я поправил кобуру под мышкой и вошел.

Дверь у меня за спиной закрылась. Комната была восьмиугольная, задрапированная черным бархатом, без окон, с высоким черным потолком. В центре ее, на черном ковре, стоял белый восьмиугольный стол, а вокруг него табуреты, представлявшие собой уменьшенные копии стола. Еще один стул стоял у затянутой бархатом стены. На белом столе лежал на черной подставке большой молочно-белый светящийся шар. Больше в комнате не было ничего.

Секунд пятнадцать я стоял со смутным ощущением, что за мной наблюдают. Потом бархатная драпировка раздвинулась, в комнату вошел человек и, пройдя прямо к столу, опустился на табурет. И лишь затем он посмотрел на меня.

– Сядьте, пожалуйста, напротив. Постарайтесь без необходимости не курить, не ходить и не суетиться. А теперь – чем могу быть полезен?

5. Сукесян. Психотерапевт

Это был высокий мужчина, прямой, как стальной прут, с самыми черными глазами и самыми тонкими и бесцветными волосами, которые мне доводилось видеть. Лет ему могло быть как тридцать, так и шестьдесят. На армянина он смахивал не больше, чем я, волосы зачесывал прямо назад, а профиль имел не хуже, чем Джон Бэрримор в двадцать восемь[32]. Кумир публики, тогда как я ожидал увидеть что-то скользкое, вороватое, скрытное, мерзкое и потирающее ручки.

Сукесян, в черном деловом двубортном костюме идеального покроя, белой рубашке и черном галстуке, был опрятен и аккуратен, как подарочная книга.

Я вздохнул:

– Обойдемся без внушений. Мне это все давно известно.

– Да? – вежливо спросил он. – И что же вам известно?

– Пропустим. Секретаршу я раскусил – ее задача подготовить клиента к шоку, который он испытает, увидев вас. Индейца просечь трудновато, но в любом случае это не мое дело. Я не коп из отдела по борьбе с мошенничеством и пришел к вам насчет убийства.

– Индеец, к вашему сведению, прирожденный медиум, – мягко заметил Сукесян. – Такие люди встречаются реже, чем алмазы, и, подобно алмазам, обнаруживаются порой в весьма грязных местах. Допускаю, вас это тоже не интересует. А что касается убийства, то можете ввести меня в курс дела. Я не читаю газет.

– Неужели? Даже для того, чтобы узнать, кто оставляет чеки на кругленькие суммы в вашей приемной? Ладно, слушайте.

И я выложил ему все от начала до конца, в том числе и про карточки, и про то, где они нашлись.

Сукесян и бровью не повел. Я не о том, что он не стал орать, махать руками, топать ногами или кусать ногти. Я о том, что он буквально не шевельнулся, даже не моргнул. Просто сидел и смотрел на меня, как каменный лев у публичной библиотеки.

Когда я закончил, он первым вопросом попал в точку:

– Вы утаили карточки от полиции. Почему?

– А вот это вы мне скажите. Просто утаил.

– Очевидно, тех ста долларов, что я послал вам, оказалось недостаточно.

– Это тоже мысль, но у меня не было времени ее обдумать.

Он наконец пошевелился – сложил руки на груди. Черные глаза были то ли пусты, как поднос в кафетерии, то ли глубоки, как туннель до Китая, – кому что нравится. Так или иначе, они ничего не выражали.

– Вы ведь не поверите, если я скажу, что меня связывало с этим человеком лишь шапочное знакомство?

– Приму к сведению.

– Насколько я понимаю, вы не очень мне доверяете. В отличие, возможно, от мистера Пола. На тех карточках было что-нибудь, кроме моего имени?

– Да. И вам бы это не понравилось.

Чушь, конечно. Детский приемчик, какими пользуются копы в детективных радиоспектаклях. Он пропустил реплику мимо ушей.

– Моя профессия требует особой щепетильности. Даже в этом раю мошенников. Позвольте взглянуть хотя бы на одну из этих карточек.

– Я пошутил. На них ничего не было, кроме вашего имени. – Я достал бумажник, вытащил карточку, положил на стол перед ним и убрал бумажник; Сукесян перевернул карточку ногтем. – Знаете, что я думаю? Думаю, Линдли Пол рассчитывал, что вы сможете выяснить, кто его убил, даже если это окажется не по силам полиции. Получается, он кого-то боялся.

Сукесян опустил руки и тут же снова их сложил, но уже по-другому. Для него это было примерно то же, что для меня вскарабкаться на фонарный столб и откусить лампочку.

– Ничего такого вы не думаете. Сколько – только быстро – вы хотите за все три карточки и подписанное заявление о том, что вы обыскали тело до того, как уведомили полицию?

– Неплохо для человека, чей брат торгует коврами.

Он улыбнулся, очень мягко. В его улыбке было что-то почти любезное.

– Среди торговцев коврами встречаются честные люди. Но Аризмян Сукесян не мой брат. В Армении это очень распространенная фамилия.

Я кивнул.

– Вы, конечно, считаете меня обыкновенным мошенником.

– Валяйте, докажите, что вы не жулик.

– Что ж, возможно, вам нужны не деньги, – задумчиво произнес он.

– Возможно.

Я не заметил никакого движения, но, должно быть, он нажал какую-то кнопку на полу. Черные бархатные портьеры разошлись, и в комнату вошел индеец. Только ни грязным, ни забавным он уже не казался.

На нем были свободные белые штаны и белая рубаха с черной вышивкой. Вокруг пояса – черный кушак, волосы перехвачены черной лентой. Черные глаза какие-то сонные. Он медленно подошел к стоящему у стены табурету, взгромоздился на него и замер с опущенной головой. Выглядел он теперь еще более грузным, словно под штанами и туникой на нем была и другая одежда.

Сукесян распростер руки над лежавшим между нами молочно-белым шаром. Свет на высоком потолке дрогнул и зашевелился, сплетаясь в странные, непонятные формы и узоры, трудноразличимые из-за того, что потолок был черный. Индеец сидел по-прежнему неподвижно, свесив голову на грудь, но глаза его медленно поползли вверх и остановились на плетущих узоры руках Сукесяна.

Руки эти двигались быстро, грациозно, выписывая замысловатые узоры, которые могли обозначать что угодно или не обозначать ничего, от греческих танцев в исполнении детишек из младшей лиги до вертящейся на полу рождественской ленты – выбирайте что хотите.

Могучая челюсть индейца все так же покоилась на могучей груди, а крохотные глазки медленно, по-жабьи закрылись.

– Я мог бы загипнотизировать его и без всего этого, – негромко сказал Сукесян. – Это лишь часть шоу.

– Угу. – Я не сводил глаз с его крепкой, жилистой шеи.

– Теперь дайте мне что-нибудь такое, до чего дотрагивался Линдли Пол. Карточка подойдет.

Он бесшумно поднялся, подошел к индейцу и засунул карточку за черную ленту, пересекавшую лоб медиума. Потом вернулся на место и принялся бормотать что-то едва слышно на незнакомом мне, гортанном языке.

Индеец заговорил. Говорил он очень медленно и тяжело, проталкивая слова между неподвижных губ, как будто они были камнями и ему приходилось вкатывать их на вершину холма под палящим солнцем.

– Линдли Пол – плохой человека. Делать любовь скво вождя. Вождь сильно сердиться. Вождь делать ожерелье украсть. Линдли Пол должен вернуть. Плохой человека убивать. Гр-р-р-р.

Сукесян хлопнул в ладоши, и индеец дернул головой. Маленькие черные глазки тут же открылись. Сукесян посмотрел на меня без всякого выражения на красивом лице.

– Здорово, – сказал я. – И без дешевых эффектов. – Я ткнул в индейца пальцем. – Такого, наверно, немного тяжеловато держать на коленке, а? Не видел хорошего чревовещателя с тех пор, как хористки перестали носить колготки.

Сукесян одарил меня тенью улыбки.

– Я следил за вашими шейными мышцами. Ну да не важно. Думаю, главное я понял. Пол крутил с чьей-то женой, и этот кто-то, возревновав, распорядился его убрать. Неплохая версия. Учитывая, что дорогие украшения вроде нефритового ожерелья надевают нечасто, кто-то должен был знать, что она надела его именно в тот вечер, когда и случилось ограбление. Муж, разумеется, знал.