«Мои надежды и друзья

Давно покинули меня…

Пройдут часы, исчезнет ночь —

Уйдет и он за нею прочь,

Увы, и он уйдет туда!..»

Он каркнул: «Больше никогда!»

Такой осмысленный ответ

Меня смутил. «Сомненья нет, —

Подумал я, — печали стон

Им был случайно заучен.

Ему внушил припев один

Его покойный господин.

То был несчастный человек,

Гонимый горем целый век,

Привыкший плакать и грустить,

И ворон стал за ним твердить

Слова любимые его,

Когда из сердца своего

К мечтам, погибшим без следа,

Взывал он: «Больше никогда!»

Но ворон вновь меня развлек,

И тотчас кресло я привлек

Поближе к бюсту и к дверям

Напротив ворона — и там,

В подушках бархатных своих,

Я приютился и затих,

Стараясь сердцем разгадать,

Стремясь добиться и узнать,

О чем тот ворон думать мог,

Худой, уродливый пророк,

Печальный ворон древних дней,

И что таил в душе своей,

И что сказать, хотел, когда

Он каркал: «Больше никогда»?

И я прервал беседу с ним,

Отдавшись помыслам своим,

А он пронизывал меня

Глазами, полными огня —

И я над тайной роковой

Тем глубже мучился душой,

Склонившись на руку челом…

А лампа трепетным лучом

Ласкала бархат голубой,

Где след головки неземной

Еще, казалось, не остыл,

Головки той, что я любил,

И что кудрей своих сюда

Не склонит больше никогда!..

И в этот миг казалось мне,

Как будто в сонной тишине

Курился ладан из кадил,

И будто рай небесных сил

Носился в комнате без слов,

И будто вдоль моих ковров

Святой, невидимой толпы

Скользили легкие стопы…

И я с надеждою вскричал:

«Господь! Ты ангелов прислал

Меня забвеньем упоить…

О! дай Ленору мне забыть!»

Но мрачный ворон, как всегда,

Мне каркнул: «Больше никогда!»

«О, дух или тварь, предвестник бед,

Печальный ворон древних лет! —

Воскликнул я. — Будь образ твой

Извергнут бурею ночной

Иль послан дьяволом самим,

Я вижу — ты неустрашим:

Поведай мне, молю тебя:

Дает ли жалкая земля,

Страна скорбей — дает ли нам

Она забвения бальзам?

Дождусь ли я спокойных дней,

Когда над горестью моей

Промчатся многие года?»

Он каркнул: «Больше никогда!»

И я сказал: «О, ворон злой,

Предвестник бед, мучитель мой!

Во имя правды и добра,

Скажи во имя божества,

Перед которым оба мы

Склоняем гордые главы,

Поведай горестной душе,

Скажи, дано ли будет мне

Прижать к груди, обнять в раю

Ленору светлую мою?

Увижу ль я в гробу немом

Ее на небе голубом?

Ее увижу ль я тогда?»

Он каркнул: «Больше никогда!»

И я вскричал, рассвирепев:

«Пускай же дикий твой припев

Разлуку нашу возвестит,

И пусть твой образ улетит

В страну, где призраки живут

И бури вечные ревут!

Покинь мой бюст и сгинь скорей

За дверью комнаты моей!

Вернись опять ко тьме ночной!

Не смей пушинки ни одной

С печальных крыльев уронить,

Чтоб мог я ложь твою забыть!

Исчезни, ворон, без следа!..»

Он каркнул: «Больше никогда!»

Итак, храня угрюмый вид,

Тот ворон все еще сидит,

Еще сидит передо мной,

Как демон злобный и немой;

А лампа яркая, как день,

Вверху блестит, бросая тень —

Той птицы тень — вокруг меня,

И в этой тьме душа моя

Скорбит, подавлена тоской,

И в сумрак тени роковой

Любви и счастия звезда

Не глянет — больше никогда!!

ВОРОН[64]

Раз в унылую полночь, в молчаньи немом

Над истлевшим старинного тома листком

Задремав, я поник головою усталой…

Слышу в дверь мою легкий и сдержанный стук:

Верно, в комнату просится гость запоздалый…

Нет, все тихо и немо вокруг.

Тьмою вечер декабрьский в окошко зиял,

От углей потухавших свет бледный дрожал,

Тщетно в книге искал я забвенья печали

О моей незабвенной, утраченной мной,

Что архангелы в небе Ленорой назвали,

Что давно позабыта землей…

Каждый шорох, чуть слышный, в ночной тишине

Фантастическим страхом, неведомым мне,

Леденил мою кровь, и, чтоб сердца биенье

Успокоить, сказал я: «То в дверь мою стук

Запоздалого гостя, что ждет приглашенья…»

Но — все тихо и немо вокруг.

В этот миг, ободрившись, сказал я смелей:

«Кто там: гость или гостья за дверью моей?

Я заснул и не слышал, прошу извиненья,

Как стучали вы в дверь, слишком тих был ваш стук,

Слишком тих…» Отпер двери я в это мгновенье —

Только тьма и молчанье вокруг.

Долго взоры вперял я во мраке густом,

Полный страхом, сомненьем, и грезил о том,

Что незримо и страшно для смертного взора,

Но в молчаньи один только слышался звук —

Только вторило эхо мой шепот: «Ленора!»

И безмолвно все было вокруг.

Весь волненьем тревожным невольно объят,

Только в комнату я возвратился назад,

Слышу, стук повторился с удвоенной силой.

Что бояться? не лучше ль исследовать звук?

Это в раму стучит, верно, ветер унылый…

Все спокойно и тихо вокруг.

Я окно отворил: вот, среди тишины,

Статный ворон, свидетель святой старины,

С трепетанием крыльев ворвался и гордо

Прямо к бюсту Паллады направился вдруг

И, усевшись на нем с видом знатного лорда,

Осмотрелся безмолвно вокруг.

Гордой поступью, важностью строгих очей

Рассмешил меня ворон и в грусти моей.

«Старый ворон! уже без хохла ты… однако,

Путник ночи, тебя не смирили года…

Как зовут тебя в царстве Плутонова мрака?

Ворон громко вскричал: «Никогда».

С изумленьем услышал я птицы ответ,

Хоть ума в нем и не было сильных примет,

Но ведь все согласятся с моими словами,

Что за дивное диво сочтешь без труда,

Если птицу на бюсте найдешь над дверями,

С странной кличкой такой: «Никогда»…

Но не вымолвил ворон ни слова потом,

Весь свой ум будто вылив в том слове одном.

Неподвижен он был, и промолвил в тиши я:

«Завтра утром ты бросишь меня без следа,

Как другие друзья, как надежды былые!..»

Ворон снова вскричал: «Никогда».

Как ответ мне, тот крик прозвучал в тишине;

«Это все, что он знает, — подумалось мне, —

Верно, перенял он у гонимого силой

Злой судьбы, чьих надежд закатилась звезда,

Панихиду по грезам — припев тот унылый:

«Никогда, никогда, никогда!»

Вопреки неотвязчивым думам моим,

Все смешил меня ворон; усевшись пред ним

В бархат мягкого кресла, я впал в размышленье:

Ворон, вещий когда-то в былые года,

Ворон вещий и мрачный, какое значенье

Скрыто в крике твоем: «Никогда»?

Так безмолвно я в думах моих утопал,

Птицы огненный взгляд в сердце мне проникал,

В мягком кресле прилег я спокойно и ловко,

А на бархат свет лампы чуть падал, о да!

Этот бархат лиловый своею головкой

Не нажмет уж она никогда!

Вдруг отрадно мне стало, как будто святым

Фимиамом незримый пахнул серафим…

О несчастный! я молвил, то мне Провиденье

Шлет отраду в приют одинокий сюда!

О Леноре утраченной даст мне забвенье!

Ворон снова вскричал: «Никогда!»

О пророк, злой вещун, птица ль, демон ли ты,

Ада ль мрачный посол, иль во мгле темноты

Пригнан бурей ты с берега грозного моря,

О, скажи, дальний гость, залетевший сюда:

Отыщу ль я бальзам от сердечного горя?

И вещун прокричал: «Никогда!»

Птица ль, демон ли ты, все ж пророк, вестник злой,

Молви мне: в царстве Бога, что чтим мы с тобой,

В отдаленном раю, сбросив бремя печали,

Не сольюсь ли я с милой, воспрянув туда,

С чудной девой, что в небе Ленорой назвали?

Птица вскрикнула вновь: «Никогда!»

Птица ль, демон ли ада — воскликнул я — прочь!

Возвратись же опять в мрак и в бурную ночь!..

Не оставь здесь пера в память лжи безотрадной,

Одинокий приют мой покинь навсегда,

Вынь из сердца разбитого клюв кровожадный!

Ворон крикнул опять: «Никогда»

И над дверью моей неподвижно с тех пор