— А в каком смысле?

— Большая часть ее одежды была здесь, большая часть его одежды была там.

— Чьей одежды? — спросил Карелла.

— Тимми.

— Он ее дружок или еще что-то? — спросил Мейер.

— Или еще что-то, — сказала Тина.

— Тимми… как его фамилия? — спросил Карелла.

— Мур.

— Тимми — это уменьшительное от Тимоти?

— По-моему, да.

— Тимоти Мур, — произнес Мейер, занося имя в записную книжку. — А не знаете, где он живет?

— В центре, у самого Квортера. Он — студент медицинского факультета в университете Рэмси. Квартира его находится неподалеку от учебного заведения.

— А адреса его не знаете?

— К сожалению… — Тина пожала плечами.

— Когда вы сказали «или еще что-то»… — произнес Карелла.

— Ну, у них были такие отношения. Они были то вместе, то отдельно.

— Но у них была романтическая связь?

— Вы хотите спросить, спали ли они друг с другом?

— Да, я хочу спросить об этом.

— Да, спали, — кивнула Тина.

— Хорошо, — сказал Карелла. — Она никогда не упоминала имя Пако Лопеса?

— Нет. Кто такой Пако Лопес? Он тоже занимается шоу-бизнесом?

Карелла помедлил, но отвечать не стал.

— А Салли не употребляла наркотики?

— Не думаю.

— Никогда не говорила о наркотиках с вами?

— Вы говорите о том, чтобы изредка по чуть-чуть, или о чем?

— Я говорю о героине. — Он помолчал. — Или кокаине, — сказал он и пристально посмотрел на нее.

— Салли покуривала марихуану, — сказала Тина. — А кто нынче не курит? Но насчет остального сомневаюсь.

— Вы уверены?

— Ну, знаете, в суде я бы клятву давать не стала. Но обыкновенно, когда с кем-то делаешь шоу, отлично себе представляешь, кто чем пользуется. По-моему, Салли не употребляла никаких сильных наркотиков.

— Не хотите ли вы сказать, что некоторые члены труппы?..

— Ну, конечно.

— Угу. — Карелла утвердительно качнул головой.

— Не героин, — сказала Тина. — Но чуточку кокаина, бывает, время от времени.

— Но не Салли.

— Мне неизвестно. — Тина помолчала. — И я тоже не употребляю, если вы хотите спросить об этом.

— Я не этот вопрос хотел задать. — Карелла улыбнулся. — Салли никогда не говорила, что ей кто-нибудь угрожает письмами или звонками?

— Никогда.

— Она кому-нибудь должна деньги? Вам неизвестно об этом?

— Мне неизвестно.

— Ее ничего не беспокоило?

— Нет. То есть да.

— Что именно?

— Ничего серьезного.

— Ну так что же?

— Она хотела снова брать уроки пения, но не знала, как найти время на это. Она каждый день танцевала, вы знаете, и ходила к психиатру трижды в неделю.

— И все? Больше ее ничего не беспокоило?

— Больше она ни о чем мне не рассказывала.

— Вы не знаете, как зовут ее психиатра?

— К сожалению, нет.

— Как она ладила с остальными в труппе?

— Отлично.

— Ас руководством?

— Вы кого имеете в виду? Алана?

— Кто такой Алан?

— Наш продюсер, Алан Картер. Кого вы называете руководством? Менеджера труппы? Генерального менеджера?

— Любого из них или всех. Как она ладила с людьми, которые руководили шоу?

— По-моему, отлично, — сказала Тина и пожала плечами. — Когда шоу открывается, этих людей становится редко видно. Ну, в нашем случае, поскольку у нас такой успех, Фредди появляется для проверки разок-другой в неделю, убедиться, что мы не стали играть с прохладцей. Но в остальном…

— Фредди?

— Наш режиссер. Фредди Карлайл.

— Как пишется это имя? — спросил Мейер, снова записывая.

— Через два «л» и «и».

— А имя продюсера?

— Алан Картер.

— Кто менеджер труппы?

— Дэнни Эпштейн.

— А генеральный менеджер?

— Луис Эберхарт.

— Нам еще надо о ком-нибудь знать? — спросил Карелла. Тина пожала плечами.

— Помощники режиссера? — спросила она. — У нас их трое. — Она снова пожала плечами. — То есть у нас в труппе всего тридцать восемь человек, а еще Бог знает сколько музыкантов, осветителей, плотников и менеджеров по инвентарю и…

— Среди них есть латиноамериканцы?

— Вообще в театре? Наверное, есть. Многих я почти не знаю. Бывает, прохожу мимо них почти голая.

Она вдруг широко улыбнулась. Но потом, видно, вспомнила, из-за чего они собрались, и улыбка исчезла с ее лица.

— А как насчет труппы? «Латиносы» в труппе были? — спросил Карелла.

— Двое из «цыган», — ответила Тина.

— Можно узнать их имена? — спросил Мейер.

— Тони Асенсио и Майк Ролдан. Ролдан не звучит по-испански, но это испанское имя. На самом деле он Мигель Ролдан.

— Салли питала к кому-нибудь из них особую склонность?

— «Цыгане» в шоу знают друг друга достаточно близко, — сказала Тина.

— Насколько близко она знала этих двух мужчин? — спросил Карелла.

— Так же, как и всех остальных, — сказала Тина, пожав плечами.

— Она встречалась с кем-нибудь из них в нерабочей обстановке?

— Они оба педерасты. — Тина скривила губы. — Они даже живут вместе. — Она вдруг вспомнила про дневной спектакль и глянула на часы. — О Господи! Я опаздываю, надо бежать! — И вдруг на ее лице появилось раскаяние, и показалось, что она снова расплачется. — Шоу должно продолжаться, да? — с горечью сказала она, качая головой. — Я волнуюсь об этом шоу, а Салли-то умерла.

Глава 4

В патрульной машине, которая стояла у тротуара, сидели двое полицейских. Они наблюдали за дракой — казалось очевидным, что святой отец берет верх над противником. Вылезать из машины не хотелось: во-первых — холодно, во-вторых — священник, как казалось, должен был победить. Ну и вообще им нравилось, как тот отделывает своего противника — «латиноса».

Здесь, на 87-м участке, иногда непросто было отличить «латиноса» (то есть «испано-язычного», как следовало писать в официальном отчете) от белого, потому что в жилах многих белых часто текло много испанской крови. Насколько патрульные знали, священник был также «латиносом», но кожа его была очень белой, и он был крупнее прочих латиноамериканцев. Двое патрульных удобно сидели в теплой машине и обсуждали, какой рост у священника: шесть футов три дюйма или четыре дюйма? Сколько он весит: двести сорок фунтов или меньше? Непонятно, к какой церкви он принадлежит. Ни в одной из церквей в округе священники так не одеваются… Может быть, он приехал из Калифорнии? Они одеваются так в Калифорнии — разве нет? — на своих церемониях в Напа Вэлей. Священник носил коричневую шерстяную рясу, а голова его на макушке была выбрита, как у монаха, — круглая лысина блестела. Один из патрульных в машине спросил у другого: как называется эта коричневая штука на священнике, ну, эта, которая похожа на платье? Другой патрульный ответил, что эта штука называется рясой, дурачина, и тогда первый патрульный сказал: ну конечно же! Они оба были новички — работали в 87-м участке всего две недели. Потому-то они и не знали, что священник вовсе не был ни священником, ни монахом, хотя в участке он был известен под именем «брата Антония».

По всей видимости, брат Антоний вознамерился избить противника до полусмерти. А противник его был мелким бильярдным шулером, пуэрториканцем, который решил обчистить его карманы. Брат Антоний выволок негодяя из бильярдной, взял его за шкирку и швырнул на кирпичную стену соседнего жилого дома, ну, просто чтобы оглушить его для начала. Потом он взял кий и шарахнул негодяю по коленным чашечкам, но сломал он при этом не чашечки, а кий. Тогда он пустил в ход свои тяжелые кулаки и работал ими без устали, выбивая все чувства из жертвы. Патрульные наблюдали с удовольствием. Брат Антоний был весьма тучным человеком, но в тюрьме он много тренировался с гантелями, и теперь жира в теле не осталось. Бывало, он просил, чтобы его ударили в живот изо всех сил, и радостно смеялся, когда ему говорили, какой он сильный и могучий. Круглый год, даже в жаркие летние месяцы, он носил шерстяную коричневую рясу. В летние месяцы под рясой он не носил ничего. Бывало, он чуть приподнимал нижний край рясы и показывал голые ноги в сандалиях местным путанам. «Видите? — говорил он. — Больше под рясой ничего нет».

Путаны принимались охать и ахать и тянулись к рясе, чтобы приподнять ее и удостовериться в правдивости его слов. Но тут брат Антоний, посмеиваясь и пританцовывая, удалялся с грациозностью, необычной для такого тучного человека.

Зимой вместо сандалий он носил высокие армейские ботинки. И сейчас этими ботинками он втаптывал бильярдного шулера-пуэрториканца в обледенелый тротуар. Сидя в патрульной машине, двое полицейских рассуждали, не следует ли выйти и прекратить избиение, пока священник не размазал мозги шулера по льду. Им не пришлось принимать никакого решения — по радио пришел вызов «1010», и они тотчас ответили: «Выезжаем». Они отъехали от бордюра в ту минуту, когда брат Антоний наклонился над бесчувственным мошенником и извлек бумажник из его кармана. Только десять долларов принадлежали по праву брату Антонию, но он решил, что заслужил все содержимое бумажника — из-за тех неприятностей, которые тот ему причинил. Брат Антоний вынимал деньги из бумажника, когда из-за угла вышла Эмма.

Эмму все знали под прозвищем Толстуха. Все старались держаться от нее подальше, потому что у нее был вспыльчивый нрав и не только — еще у нее была острая бритва. Бритву она носила в сумке через левое плечо — чтобы было легко достать правой рукой, одним движением открыть ее и отсечь парню ухо или порезать лицо. Если ей нужны были деньги, она могла одним взмахом руки перерезать горло. Поэтому при ее появлении толпа сразу стала редеть. С другой стороны, толпа, возможно, стала редеть, потому что представление закончилось. Кому охота в холодный день стоять на одном месте и ничего не делать? Особенно здесь, где всегда холоднее, чем в любом другом квартале города.