— Да. У нас только одна машина, а я… как видите, собираюсь рожать, и Херби… Херби считал, что машина должна быть у меня под рукой. Ну… на всякий случай…

— Когда вы ждете появления малыша, миссис Лэнд? — спросил Карелла.

— Надеюсь, это произойдет в этом месяце, — ответила она. — Наверное, в этом месяце.

Карелла кивнул. В комнате снова все смолкло.

Мейер откашлялся.

— Не подскажете ли, миссис Лэнд, во сколько поезд, отбывающий в восемь семнадцать, прибывает на вокзал в городе?

— Я думаю, в девять часов. Я знаю, что первое занятие начинается у него в девять тридцать, а ему еще надо доехать на метро с вокзала до центра города. Я думаю, поезд прибывал на вокзал в девять, да.

— И он преподавал философию?

— Да, он работал на кафедре философии, но фактически он преподавал философию, этику, логику и эстетику.

— Я понимаю, миссис Лэнд… а… не был ли ваш муж… не показалось ли вам, что ваш муж был чем-нибудь обеспокоен в последнее время? Не упоминал ли он о чем-нибудь, что могло бы показаться…

— Обеспокоен? Что вы хотите этим сказать — обеспокоен? — спросила Вероника Лэнд. — Он был обеспокоен своей зарплатой, которая составляет шестьсот долларов в год, еще он был обеспокоен выплатой долга по закладной, и еще он был обеспокоен состоянием единственной машины, которая вот-вот развалится на части. Чем он был «обеспокоен»? Я не понимаю, что вы имеете в виду под словом «обеспокоен».

Мейер кинул взгляд на Кареллу. На минуту в комнате установилась тяжелое молчание. Вероника Лэнд всеми силами пыталась сдержать слезы, сжимая пальцы рук под выступающим вперед животом. Она тяжело вздохнула.

Очень низким голосом она произнесла:

— Я очень извиняюсь, я не знаю, что вы имели в виду под словом «обеспокоен», — она вновь установила контроль над своими чувствами, и подступавший приступ истерики был преодолен. Простите.

— А не припомните ли в его окружении каких-нибудь недругов или недоброжелателей?

— Нет, никаких недоброжелателей не было.

— Какие — нибудь сослуживцы или преподаватели в университете с кем бы он… ну… поспорил… или… ну, не знаю. С кем бы у него были какие-нибудь институтские неприятности, что ли?

— Нет. Ничего такого не было.

— Может быть, ему кто-нибудь угрожал?

— Нет.

— Может, были конфликты со студентами? Он не рассказывал о каких-нибудь неприятных ситуациях со студентами? Завалил кого-нибудь на экзамене и тот, возможно…

— Нет.

— … затаил обиду на него…

— Постойте, был такой случай.

— Какой?

— Да, он завалил одного. Но это было в прошлом семестре.

— Кого?

— Одного парня из его группы по логике.

— Вы знаете его имя?

— Да. Какой-то Барни. Погодите. Минуточку. Он был в команде по бейсболу, и когда Херби засыпал его, ему не разрешили… Робинсон, вот как его звали. Барни Робинсон.

— Барни Робинсон, — повторил Карелла. — И вы сказали, он участвовал в бейсбольной команде?

— Да. Они играли в течение весеннего семестра. Тогда же Херби и провалил его на зачете. В последнем семестре.

— Понятно. Вы знаете, почему он провалил его, миссис Лэнд?

— Ну, в общем, да. Он… он не выполнял задания. Другого объяснения и быть не может. Херби зря не придирался.

— Значит, потому что он не сдал зачет, ему не разрешили играть в команде, правильно?

— Да, верно.

— А не считал ли ваш муж, что после этого Робинсон затаил обиду против него?

— Я не знаю. Вы спросили меня, не припомню ли я кого-то, вот мне и пришел на ум этот Робинсон, потому что… у Херби не было никаких врагов, мистер… простите, я забыла, как вас зовут?

— Карелла.

— Мистер Карелла, у Херби не было врагов. Вы не знали моего мужа так… так… вы не знали, что… за человек он был…

Она была на грани срыва, и Карелла быстро спросил:

— А вы когда-нибудь встречались с этим Робинсоном?

— Нет.

— Тогда вы не знаете, высокий он или низкий или…

— Нет, не знаю.

— Понятно. И ваш муж обсуждал с вами, как ему поступить с Робинсоном?

— Он только сказал мне, что ему придется засыпать Барни Робинсона, а это значит, что парню не быть… подающим — так кажется, он сказал.

— А он был подающим, да?

— Да, — сказала она и замолчала. — Думаю, да. Да. Подающий.

Это очень важная фигура в команде, миссис Лэнд, подающий.

— Неужели?

— Да, именно так. Поэтому есть такая вероятность, что помимо самого Робинсона кое-кто из других студентов мог быть недоволен поступком вашего мужа, как вы думаете?

— Я не знаю. Он никогда не упоминал ни о чем подобном, кроме одного этого раза.

— А кто-нибудь из его коллег когда-нибудь упоминал об этом случае?

— Мне, по крайней мере, об этом ничего не известно.

— Вы общались с кем-нибудь из его коллег?

— Да, конечно.

И они никогда не упоминали Барни Робинсона или этот случай, когда ваш муж завалил его?

— Нет. Никогда.

— А в шутку?

— И в шутку — нет.

— Ваш муж получал когда-нибудь какие-нибудь письма с угрозами, миссис Лэнд?

— Может быть, были телефонные звонки с угрозами?

— Нет, не было.

— Но, однако же, вы почему-то сразу вспомнили о Робинсоне, когда мы спросили, кто бы мог иметь обиду на вашего мужа?

— Да. Я полагаю, этот случай беспокоил Герби. Ну, то, что ему придется завалить этого парня.

— Он сам говорил, что это беспокоит его?

— Нет. Но я знаю собственного мужа. Он бы вовсе не упоминал об этом случае, если бы он его не беспокоил.

— А он рассказал вам об этом уже после того, как он завалил парня?

— Да.

— Сколько лет вы бы дали Робинсону?

— Я не знаю.

— А вы не знаете, на каком курсе он занимался?

— Что вы имеете в виду?

— Учился он на младших курсах или в аспирантуре? Может быть, он еще учится там.

— Я не знаю.

— Следовательно, все, что вам известно, это то, что ваш муж завалил на зачете по логике парня по имени Барни Робинсон, который играл в университетской бейсбольной команде.

— Да. Это все, что мне известно.

— Большое спасибо, миссис Лэнд, мы ценим…

Еще мне известно, что мой муж мертв, — монотонно произнесла Вероника Лэнд. — Я знаю это.


Среди мерзости окружающего запустения университетский городок возвышался островком науки и образцом современной городской застройки. В те далекие годы, когда планировалось и осуществлялось строительство университета, прилегавшие к нему районы считались чуть ли не самыми современными в городе. В них было разбито несколько маленьких парков, стояли ряды величественных особняков и жилые дома со швейцарами в дверях. Но трущобам тоже необходимо куда-то расти. В этом случае они двинулись в сторону университета, затем подошли к нему вплотную, потом обступили полностью, захлестывая обитель науки своей откровенной бедностью и враждебностью. Университет, тем не менее, продолжал оставаться островком культуры и образования — его зеленые лужайки, похоже, служили непреодолимой преградой для дальнейшего посягательства трущоб. По утрам можно было наблюдать как студенты и профессора, бок о бок, выходили из метро и с поклажей своих книг медленно пересекали прилегающий к университету район, где выражение «Острие Бритвы» воспринималось не названием романа Сомерсета Моэма, а фактом повседневной жизни. Как ни странно, но конфликты между местными жителями и университетским народом были крайне редки. Из серьезных происшествий припоминали два: однажды по дороге к метро ограбили студента и однажды чуть не изнасиловали молодую девушку, — а в общем, существовало нечто вроде неписанного соглашения о невмешательстве между сторонами, что позволяло гражданам трущоб и университетскому населению вести не зависящую друг от друга жизнь с минимальным вторжением извне.

Одним из представителей ученой братии был Барни Робинсон.

Карелла и Мейер нашли его на скамейке около студенческого общежития, увлеченного беседой с молоденькой брюнеткой, которая, казалось, только что сошла со страниц романа Джека Керуака. Полицейские представились, и девушка с извинениями удалилась. Робинсон, судя по всему, не был сильно обрадован ни непрошенным вторжением полицейских в его частную жизнь, ни внезапным исчезновением девушки.

— А в чем собственно дело? — спросил он. У него были голубые глаза и открытое лицо. Одет он был в майку с эмблемой университета. Щурясь на солнце, он пытался со скамейки рассмотреть лица Мейера и Кареллы.

— А мы и не ожидали найти вас здесь сегодня, — сказал Карелла. — Вы всегда занимаетесь по субботам?

— Что? А… Нет. Просто тренируемся.

— Что вы имеете в виду?

— Играем в баскетбол.

— А мы думали, что вы играете в бейсбольной команде.

— И в бейсбольной тоже. И в баскет… — Робинсон замялся. — А как вы узнали? Что такое?

— В любом случае, мы рады, что нам удалось вас поймать здесь, — сказал Карелла.

— Поймать меня?

— Я просто так выразился. «Поймать» в смысле «застать».

— Ага, хорошо, что так, — мрачновато заметил Робинсон.

— Каков ваш рост, мистер Робинсон? — спросил Мейер.

— Метр восемьдесят пять.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Мистер Робинсон, вы проходили обучение у профессора Лэнда?

— Было дело, — Робинсон продолжал с прищуром осматривать детективов, пытаясь понять, к чему они клонят. В его тоне чувствовалась сдержанность, но не беспокойство. Только вид у него был крайне озадаченный.

— Когда это было?

— В прошлом семестре.

— Какой предмет он преподавал?