Густые, вьющиеся светлые волосы были собраны в маленький пучок на макушке — их не украшали никакие перья и драгоценности, к которым в наши дни женщины считают необходимым прибегать в качестве компонентов вечернего туалета. Выражение лица, слегка разрумянившегося в душной комнате, сочетало в себе чувственность и невинность. Белоснежные пальчики с розовыми ногтями, прекратив сжимать подлокотники кресла, теребили бахрому легкой шелковой шали, небрежно наброшенной на плечи. Бахрома в виде серебряных желудей дополняла скромный орнамент шали. Платье с завышенной талией из еще более тонкого шелка серым цветом напоминало колорит полотен, на которых французские художники изображают лондонские туманы.

— Следовательно, — продолжал Жозеф Фуше, — этот капитан Перережь-Горло должен быть пойман и расстрелян. Любой другой результат был бы хуже, чем преступление, — он был бы ошибкой.

Мадлен внезапно рассмеялась:

— По-моему, я уже слышала эти слова раньше.

— Несомненно. Я сам произнес их по поводу убий… по поводу суда и казни герцога Ангьенского[17]в Венсене. Я часто употребляю их.

— Но, дорогой месье Фуше, у вас так мало времени!

— Нет, моя милая, — улыбнулся министр полиции. — Это у вас мало времени.

Его насмешливый взгляд оставался доброжелательным. Но Мадлен почувствовала, как будто крепкие холодные пальцы сжали ее сердце.

— Я должна арестовать убийцу в военном лагере? Да это просто смешно!

— Разумеется, было бы смешно, если бы я этого пожелал.

— Чего же вы желаете?

— Давайте поглядим на ваше досье.

Тонкая рука в черном рукаве скользнула вправо. Подобрав папку с зелеными шнурками, министр положил ее перед собой и раскрыл.

— Я не хочу пугать вас, — мягко заговорил он. — Испуганная, вы не принесете мне никакой пользы. Сожалею, что мой человек был вынужден разыскать вас в Пале-Рояле.

Краска бросилась в лицо Мадлен.

— Возможно, — начала она, — вы удивились…

— Я никогда не удивляюсь.

— Нет-нет, я имею в виду, найдя меня в таком отвратительном…

— Право, не стоит презирать Пале-Рояль.

— Не стоит? А я презираю и ненавижу это гнусное место!

— Напротив, дорогая, для богатых там есть все и на все вкусы. Портные, ювелиры, парфюмеры, игорные дома, бордели… Последнее слово коробит вас — я забыл, что вы воспитывались в Англии.

— Пожалуйста, не насмехайтесь надо мной!

— Это никак не входит в мои намерения. Перейдем к вашему досье. — Он аккуратно перевернул страницу в папке и начал читать: — Мари Мадлен Ленорман. Родилась в Париже 8 июля 1779 года. Покойный отец, француз, был владельцем школы для юных английских леди. Мать, англичанка, еще жива, посвятила себя какой-то скучной благотворительной деятельности.

— Честное слово, месье Фуше, я абсолютно лояльна по отношению к своей родине! Конечно, моя лояльность, так сказать, раздвоенная — я наполовину англичанка и ничего не могу с этим поделать. Но клянусь, что я не совершала никаких поступков, направленных против императора!

— Погодите, — остановил ее министр. Мадлен умолкла.

— В 1793 году, — невозмутимо продолжал Фуше, — семейство Ленорман эмигрировало в Англию, спасаясь от того, что ныне известно как (ха-ха!) террор. Ваш отец скончался, а мать без особой прибыли для себя занялась благотворительностью в обществе тюремных реформ, лондонской школе доктора Брейдвуда для глухонемых и Вифлеемской больнице для умалишенных[18]. Вы помогали ей с достойной похвалы дочерней преданностью. В апреле 1803 года, во время Амьенского мира[19], вы вернулись во Францию.

— Но объясните, в чем мое преступление?

Фуше поднял палец:

— Прошу вас отметить, что вы сами с академической точностью охарактеризовали то, что я имею в виду. Вы умны, дорогая моя. Очень умны!

— Благодарю вас.

— Поэтому прошу вас, ради вашего же блага, быть искренней со мной. Когда вы вернулись во Францию в апреле 1803 года, почему вы не сообщили полиции, что вы замужем?

— Я…

— Я повторяю вопрос, мадам, чтобы вы могли перевести дыхание. Когда вы более двух лет назад вернулись во Францию, почему вы назвались девичьей фамилией и не сообщили о вашем браке с англичанином?

— Потому что я была оскорблена… унижена и хотела только одного — спрятаться! Поэтому вы и нашли меня в Пале-Рояле. Это никак не связано с…

— С чем?

— С какой-либо нелояльностью в отношении страны, где я родилась. Верьте мне!

Жозеф Фуше провел рукой по странице досье.

— 12 июня 1802 года в церкви Святой Анны в Сохо вы обвенчались с молодым человеком по имени Алан Хепберн. Радуюсь вашей удаче! Месье Хепберн был состоятельным и образованным старшим сыном благородного шотландского семейства. А вас постигла судьба Золушки, мадам. В Мельбурн-Хаус, в Девоншир-Хаус, в Карлтон-Хаус вы танцевали кадриль в весьма избранном обществе. Этот брак, заключенный по любви и даже неистовой страсти…

— Умоляю вас!..

— …Этот брак никогда не был расторгнут официально. Но в марте 1803 года вы и ваш муж разошлись. Почему?

Судорожным жестом Мадлен подняла руки, словно желая поправить прическу, и прижала пальцы к щекам.

Она ощутила удушье и боль во всем теле, как после падения. Сейчас Мадлен не испытывала ненависти к Алану Хепберну. Уже давно она уверила себя, что чувствует к нему всего лишь снисходительное равнодушие, и никак не могла представить, что одно упоминание его имени способно вызвать у нее дрожь в сердце, ком в горле и прежнее ощущение Невыносимой боли.

Это было несправедливо, ужасно, но Мадлен ничего не могла с собой поделать.

На момент пыльный кабинет с потертым ковром и зелеными с тусклой позолотой панелями вытеснился из поля зрения воспоминаниями о просторных комнатах и ясном небе. Скрипки пели под узорчатыми сводами, кареты подъезжали по утопающей в зелени Пикадилли[20] к высокой каменной ограде Девоншир-Хаус. И она сама, неловкая и неуверенная в себе, среди аромата духов, причудливо разрисованных вееров и щебетания сплетниц, изо всех сил старавшаяся вести себя естественно в этом обществе вигов, еще более аристократичных, чем тори[21].

В итоге перед ее мысленным взором предстало мучительное видение Алана Хепберна. Алана, придерживавшегося доктрины, согласно которой мужчине следует быть эксцентричным и обладать яркой индивидуальностью. Алана с его очарованием и капризным, но блестящим умом, который, как она часто сердито заявляла, он никогда не употреблял с пользой. Алана, который мог своими насмешками довести ее до…

— В марте 1803 года вы и ваш муж разошлись. Почему?

Мадлен с трудом отогнала видение.

— Мы разошлись по личным причинам.

— Разрази меня Бог! — воскликнул министр полиции, бывший убежденным атеистом. — Мне известно, что вы разошлись по личным причинам. Но я хотел бы знать, в чем эти причины заключаются.

— Мой муж… решил оставить меня.

— В самом деле? Он покинул вас ради другой женщины?

— Не знаю. Меня это не интересует. Это важно?

— Возможно. Ваша замужняя жизнь была счастливой?

— Да… То есть нет! Я была ужасно ревнива, но и он был таким же ревнивым и подозрительным, таким же…

— Да? Продолжайте.

— Мне больше нечего сказать.

— Я стремлюсь узнать, мадам, причину этого разрыва после супружеской жизни, продолжавшейся менее года. Возможно, между вами произошла ссора?

— Нет. Он просто ушел, оставив только распоряжение своему банкиру, чтобы я была… ну, хорошо обеспечена.

— Значит, ссоры не было? Интересно! Ни криков, ни слез, ни обмороков? Ни трагически-величественного прощального послания, приколотого к занавесам над кроватью? Уверен, мадам, вы располагаете более убедительным объяснением.

Настойчивость, звучащая в голосе Фуше, змеиное шуршание его руки по странице досье послужили Мадлен предупреждением, несмотря на терзавшие ее воспоминания. Если бы она лучше знала министра, то отметила бы самую зловещую деталь в его поведении.

Из кармана сюртука министр полиции извлек овальную табакерку из хрупкого розового агата. В центре крышки были изображены пчела и буква «Н», окруженные бриллиантами, которые ярко сверкали в полумраке кабинета, абсолютно не соответствуя обстановке. Хотя Жозеф Фуше был очень богат, его вкусы оставались скромными. Очевидно, табакерка была подарена императором, временами испытывавшим к министру бешеную ненависть, но не находившим на его место столь же полезного человека.

Министр осторожно открыл табакерку и взял щепотку табака. Его движения были уверенны и спокойны, но длинные руки слегка дрожали, а взгляд устремился на колокольчик, которым он вызывал секретаря.

— Прежде чем я закончу эту беседу весьма неприятным для вас образом…

Медлен сидела не шелохнувшись. Она сказала ему чистую правду — больше ей нечего было добавить. И все же внутри ее кипел страх, стремясь вырваться наружу, подобно сдерживаемому крику.

— Что дурного я сделала? Неужели вы мне не верите?

— Откровенно говоря, нет, мадам. Например, будете ли вы отрицать, что все еще любите вашего мужа?

— Ну, я…

— Вот именно. Вы умчались от него в Париж. Полагаю, это совпадение, что он прибыл сюда вскоре после вашего приезда?

— Алан здесь? В Париже?!

— Вы этого не знали?

— Нет!

Крышка табакерки захлопнулась.

— Вы были не осведомлены о том, что все это время он жил в Фобур-Сен-Жермене, выдавая себя за француза и именуясь виконтом де Бержераком? Вы никогда не помогали ему в его деятельности? Вы даже не знали, что в течение последних семи лет он был самым ловким секретным агентом на службе британского министерства иностранных дел?

— Ради бога, что вы говорите?!

Поднявшись, министр склонился над Мадлен и многозначительным жестом потянулся за колокольчиком.