Раздался щелкающий звук. Мундштук из слоновой кости переломился пополам между пальцами судьи. Он тупо посмотрел на него, словно не поняв, что случилось. Доктор ждал.

— Но имелся один момент, доктор Смит. Отец женщины в свое время был спасен от длительного тюремного заключения ее мужем. По этой причине она и вышла за него замуж, и тот держал данный факт над ее головой, как меч, точно так же, как Терренс держал свой меч над головой Сьюзен. Я решил, что не могу жить без нее. Я думал, что без нее моя жизнь совершенно пуста. И поскольку она была подневольна, я… я отбросил все мои принципы, все мои понятия о чести, и… мы слились в любви. — Он надолго замолчал. В камине треснуло полено, послав в темноту дымохода сноп искр. — Горькая сладость, — сдавленно проговорил судья. — Маленькая мечта, которая никогда не осуществится. — Его голос стал глухим. — И вот, как и следовало ожидать, наши жалкие попытки вкусить немного счастья были обнаружены мужем. Он поступил подло, доктор. Раньше он возражал против моего назначения судьей, так как хотел посадить своего человека на это место — подобострастного прохиндея, который должен был благоволить к определенным персонам в городе. Теперь у него появилась такая возможность. Мне предстояло либо пережить публичный скандал, результатом которого стало бы мое изгнание с должности судьи, либо уйти в отставку «по причине ухудшения здоровья». Я не боялся скандала. Я выдержал бы что угодно, лишь бы не расстаться со своей любовью. Но оставалась проблема с ее отцом — вопрос о тюремном заключении. И тогда… и тогда я ушел в отставку, доктор, и приехал жить сюда. — Он протянул руку и положил половинки сломанного мундштука на стол. Затем отклонился на спинку кресла и прикрыл рукой глаза.

— Для чего вы рассказали мне это? — спросил доктор Смит после долгой паузы.

Судья опустил руку и как-то странно взглянул на доктора, словно забыл, что маленький серый человечек сидит рядом.

— Ваша теория, доктор. Как там вы сказали? «Святой Георгий, зараженный укусом дракона и сам превратившийся в дракона»? Думаете, я тут сидел, наблюдая, как Терренс поступал с Сьюзен, как Дэн поступал с Эмили, как Линдсей поступал с Лиз Холбрук, и не спрашивал себя: почему они должны остаться без наказания? Почему они, которые, подобно моему врагу, не любят и не способны любить, должны безнаказанно разрушать и уничтожать? Думаете, доктор, я не спрашивал себя об этом? — В голосе судьи слышался глубокий гнев. — Если бы вы копнули мое прошлое и узнали об этой истории, разве не задумались бы обо мне? Разве вы не сказали бы — особенно после происшествия на дороге сегодня вечером и удивительных обстоятельств, указывающих на меня: «Вот, согласно моей логике, сумасшедший и его логичные для сумасшедшего мотивы!» Разве нет, доктор?

— Может быть, — медленно сказал Смит.

— А что вы теперь думаете обо мне? — Судья наклонился вперед, сидя в кресле. Маленькая припухлость на его челюсти была похожа на белый жесткий узел.

Доктор смотрел на него с некоторой жалостью в глазах.

— Я думаю, что вы, должно быть, очень сильно ненавидели Вейла, Саттера и Линдсея. И я все же не понимаю, зачем вы рассказали мне эту историю.

— Я же сказал вам — потому что вы могли бы узнать о ней. И стали бы меня подозревать самым серьезным образом.

— Вот что интересно. Вы говорили, что правду знают лишь еще два человека. Стала бы женщина, любящая вас, открывать секрет? Думаю, нет, судья Кревен. Стал бы его открывать ее муж, который вас ненавидит? Это кажется маловероятным, поскольку он потерял бы свою власть над вами в тот момент, когда правда стала бы достоянием публики. Все-таки он был шантажистом.

— Но, доктор Смит…

— Итак, у вас имелась и другая причина для того, чтобы рассказать мне вашу историю. Возможно, вы готовились признаться в убийстве.

— Я никого не убивал! — воскликнул судья. — Никого, кроме самого себя!

— Возможно, из-за сильной ненависти, накопившейся в вас, вы чувствуете потребность в новой серии наказаний. Но я не ношу с собой бич, судья Кревен. Я не отец вам. Я не судья вам. К сожалению, если вы ощущаете потребность вершить наказания, я не могу вам помочь.

IV

Спустя недолгое время доктор шагал по улице к дому Саттеров. Было около десяти часов, и большинство жителей поселка после лихорадочной ночи и такого же дня отдыхали. Дома были темными, разве что иногда попадались освещенные окна на втором этаже. Через равные интервалы уличные фонари отбрасывали на снег круги желтого света.

Доктор обнаружил, что находится в неясном для самого себя тревожном состоянии. Виной этому было не воспоминание о судье, съежившемся в кресле у камина с глазами, красными от слез, которые он не стыдясь пролил, перед тем как Смит оставил его.

— Вы по-прежнему подозреваете меня, доктор? — спросил Кревен, стоя в дверях, когда Смит уходил.

— У меня по-прежнему нет улик, — ответил доктор. — Вы снабдили меня мотивом для вас, а я могу предоставить мотивы для других. Но кто вышел в ночной двор вместе с Терренсом Вейлом? Кто приготовил яд, жадно проглоченный Дэном Саттером вместе со спиртным? Кто убрал Роджера Линдсея и как? Это — те вопросы, на которые мы обязаны ответить, и все ответы должны вывести нас на одного человека. Я буду рассматривать вас, судья, как возможного кандидата.

Кревен неуклюже улыбнулся:

— Жаль, что это не я. В моей жизни так мало остроты. Я не прочь умереть за то, что уничтожил несколько негодяев.

— Даже такой почтенный человек, как отставной судья, примеривает к себе неподходящую ему роль Бога! Спокойной ночи, судья Кревен.

Нет, решил доктор, ему было тревожно не из-за судьи. История Кревена могла вырваться из его уст из-за тяги сделать признание, либо она являлась хитрым ходом, направленным на то, чтобы вызвать у доктора сочувствие и сбить его со следа. Это было не важно. Пока нет улик, это не важно. Тревожил доктора инцидент на дороге. Казалось, не имелось никаких сомнений в том, что в планах преследователя было нападение. Это могло означать одно — доктор представлял опасность для кого-то, он вплотную подошел к ответам на главные вопросы. Близко, очень близко. И тем не менее он был слеп; он их не видел; он не мог к ним прикоснуться. Поскольку поиск физических вещественных доказательств не являлся его компетенцией, это должно было означать, что в какой-то момент в разговоре с кем-то собеседник доктора проговорился. Он, Джон Смит, этого не заметил, но, возможно, если посидеть и проиграть в уме все события с самого начала — с того момента, когда Бим сказал, что кто-то лежит в снегу, — возможно, тогда он заметит противоречие, тот момент, когда кто-то споткнулся. Пусть чуть-чуть, но споткнулся. Доктор невесело подумал, что теперь находится в том же положении, в каком, по его мнению, был Роджер Линдсей. Он забыл о чем-то, что стоило запомнить.

В окнах дома Саттеров горел свет — мягкий свет за шторами гостиной; свет наверху в комнате Бима; свет в кабинете покойного майора Боуэна.

Доктор сам открыл входную дверь. Он снял пальто, шляпу и галоши, а затем на цыпочках прошел по передней. Ему не хотелось нарушать бдения Эмили у гроба. Войдя в кабинет, он закрыл дверь. В камине тлели угли, и доктор пошевелил их кочергой и добавил поленьев. Он намеревался оставаться здесь до тех пор, пока не охватит всю череду событий, не вспомнит каждую подробность, не важно, насколько тривиальную. Он устроился перед камином и попытался сконцентрироваться на проблеме.

Доктор обладал натренированным умом, но теперь по какой-то причине ему не удавалось его контролировать. Как ни старался, он не мог избавиться от чувства, что должен сейчас что-то предпринять, что он знал ответ и ответ взывал к действиям. Смит чувствовал злость на самого себя за неспособность сфокусироваться на проблеме. Он осознал, что за последние двадцать семь часов спал только четыре и пережил немало напряженных моментов. Смит подумал: «То, что мне нужно, — это черный кофе». Но ему не хотелось беспокоить Эмили, а он понимал, что если она услышит его возню на кухне, то придет и примется помогать.

Доктор встал с кресла и принялся беспокойно ходить по кабинету. Покойный майор Боуэн, подумал он, по-видимому, был одним из тех взрослых детей, которых так много в нашем обществе. Сабля над камином, охотничий нож с прядью волос вокруг лезвия, шахматы из слоновой кости, чернильница из лошадиного копыта — все это сентиментальные напоминания о мальчишеском героизме. Библиотека с невероятным количеством детской литературы. Сочинения Генти, «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, серия про Тома Свифта и бесчисленные детективные романы разного качества — от наихудшей халтуры до классиков жанра. Доктор пробежался глазами по полке… Браун, Габорио, Арсен Дюпен, серия про таинственного доктора Фу-Манчу и в специальной нише книги про Шерлока Холмса — вся серия полностью: «Этюд в багровых тонах», «Знак четырех», «Приключения», «Воспоминания», «Возвращение», «Собака Баскервилей», «Долина страха», «Последнее дело» и «Записки». Доктор поднял руку и отсалютовал книгам на полке. «Вот бы мне сейчас ваше волшебное искусство дедуктивного метода, мистер Холмс, — пробормотал он. — Вас здесь, в Бруксайде, очень не хватает».

И тут Джон Смит словно застыл с рукой, все еще приложенной к виску. Он простоял так какое-то время, после чего медленно опустил руку, не сводя глаз с книжной полки. Его глаза расширились, буквально засияли, губы плотно сжались в тонкую линию. Внезапно доктор развернулся и зашагал к двери кабинета. Он бесшумно отворил дверь и на цыпочках прошел через переднюю к наружной двери. Смит снова надел пальто и шляпу. Он посмотрел на стол в передней, ища что-то. Там лежал карманный фонарик, и доктор забрал его. Затем он взял галоши в руки и вышел с ними на крыльцо. Там обулся. Доктор выпрямился, осмотрелся и двинулся по дорожке. Он повернул направо, прошел примерно сто пятьдесят футов и оказался у пустующего дома Роджера Линдсея. Смит осторожно повернул дверную ручку. Дверь была не заперта.