Ложа стала расходиться — с шумом, с полупьяными выкриками. В баре было еще много посетителей, и некоторые братья к ним присоединились. Маленький отряд, предназначенный для нападения, разделился и двинулся глухими улицами, чтобы не привлекать внимания. Стоял сильный мороз. В ясном небе висела молодая луна. Чистильщики собрались у ярко освещенного здания с золотой вывеской над парадным подъездом: «Вермисса Геральд». Из здания слышался шум работающей печатной машины.

— Эй, вы, — сказал Болдуин Мак-Мердо, — стойте внизу у дверей и следите, чтобы путь для отступления был свободен. С вами может остаться Артур Уилбай. Остальные — за мной. Не бойтесь, ребята: добрая дюжина свидетелей подтвердит, что в эту минуту мы находились в баре у Мак-Гинти.

Подходила полночь, прошли последние редкие прохожие. Открыв парадную дверь редакции, Болдуин и его спутники побежали по лестнице. Мак-Мердо и Уилбай остались внизу. Полминуты спустя сверху послышались крики, призыв на помощь, топот, стук падающих стульев. Затем на площадку лестницы выбежал седой человек. Но его схватили, очки несчастного полетели вниз и со звоном разбились у ног Мак-Мердо. Старик упал ничком, шесть палок застучали по его спине. Он корчился, стонал, его длинные худые ноги и руки вздрагивали под ударами. Наконец он затих. Все, кроме Болдуина, отошли, но тот, с лицом, искаженным злобной гримасой, все бил старика по голове. Мак-Мердо взбежал по лестнице и схватил Болдуина за руку.

— Вы убьете его, — сказал он, — хватит!

Болдуин с бешенством посмотрел на него и выдернул руку.

— Будьте вы прокляты! Кто вы такой, чтобы вмешиваться? Прочь! — Он поднял палку, но Мак-Мердо выхватил револьвер.

— А ну, поосторожней, — сказал он. — Не советую поднимать на меня руку, не то дело кончится плохо. А что до него, так разве мастер не запретил убивать этого человека?

— Он правильно говорит, — сказал один из шайки.

— Бегите! — закричал снизу Уилбай.

В первом этаже, в типографии, услышали крики. Несколько наборщиков и метранпаж выскочили на нижнюю площадку. Чистильщики оставили неподвижного старика и бросились вниз. Кое-кто побежал обратно в бар, остальные, в том числе и Мак-Мердо, снова рассыпались по глухим улицам и окружными путями отправились домой.

Глава 4. Долина Страха

Проснувшись утром Мак-Мердо поневоле вспомнил сразу же о своем вступлении в ложу.

Рука распухла и воспалилась, с похмелья сильно болела голова. Поскольку Мак-Мердо имел особые доходы, он не слишком усердствовал на работе в конторе. В это утро он не пошел туда вовсе. Поздно позавтракав, он сел за письмо одному приятелю. Принесли свежий «Геральд». Внизу была напечатана заметка «Преступление в редакции «Геральда». Она содержала краткую информацию о вечернем нападении и кончалась словами: «Дело находится в руках полиции, однако, едва ли можно полагать, что расследование приведет к должным результатам. Впрочем, нескольких из нападавших узнали. Надо надеяться, что их привлекут к суду. Главное же в том, что преступление совершено обществом, столько лет терзающим всю нашу долину! Многочисленным друзьям мистера Стенджера мы сообщаем, что, хотя он был жестоко и безжалостно избит и получил несколько сильных повреждений головы, жизни его не грозит непосредственная опасность».

Мак-Мердо положил газету, его рука чуть дрожала, по-видимому, он слишком много выпил вчера. Он стал закуривать трубку, когда в дверь его комнаты постучались. Вошла хозяйка, вдова. Макнамара, и передала ему записку, только что принесенную мальчиком-рассыльным. Мак-Мердо взглянул: записка была без подписи. «Мне нужно поговорить с вами, — гласила записка, — только не у вас в доме. Мы можем встретиться у флагштока на Мельничном холме. Если вы придете туда тотчас, я скажу кое-что важное и для вас и для меня».

Мак-Мердо дважды и с большим удивлением прочитал эти строки, он не мог представить себе, что бы они значили и кто их написал. Будь почерк женским, тут еще можно было строить догадки… Но это явно писал мужчина. Поразмыслив, Мак-Мердо решил пойти на встречу.

Мельничным холмом назывался запущенный общественный парк в самом центре города. Летом его наполняли гуляющие, зимой же он был пуст и представлял собою довольно унылое место. С вершины холма, на котором парк был разбит, открывался вид не только на город, но и на уходящую вниз извилистую долину, покрытую черным от копоти и угольной пыли снегом, и на лесистые белоголовые горы. Мак-Мердо двинулся вверх по дорожке, обсаженной с обеих сторон елочками, и, наконец, дошел до пустого ресторана в центре парка. Рядом со зданием ресторана торчал пустой флагшток, а под ним стоял человек в пальто с поднятым воротником и низко опушенной на лицо шляпе. Он повернулся на звук шагов — и Мак-Мердо с удивлением узнал Морриса. Вместо приветствия они обменялись сигналами ложи.

— Я хотел поговорить с вами, мистер Мак-Мердо, — сказал Моррис с неуверенностью, которая доказывала, что он собирается коснуться щекотливой темы. — Хорошо, что вы отозвались на мое приглашение.

— Почему вы не подписались?

— Необходима осторожность, мистер Мак-Мердо. В наше время не знаешь, что выйдет из того или другого поступка, можно доверять человеку или нет.

— Братьям своей ложи следует доверять.

— Ну, не всегда, — с жаром возразил Моррис.

— Все, что мы говорим, и даже все, что думаем, передают мистеру Мак-Гинти.

— Послушайте, — строго сказал Мак-Мердо, — вам хорошо известно, что я только вчера вечером клялся в верности мастеру. Вы, кажется, хотите, чтобы я нарушил мою клятву?

— Если вы так смотрите на дело, — печально произнес Моррис, — сожалею, что потревожил вас. Плохи наши дела, если двое свободных граждан не смеют свободно высказать свои мысли, разговаривая с глазу на глаз.

Мак-Мердо, пристально наблюдавший за собеседником, смягчился.

— Как вам известно, — сказал он, — я здесь недавно и плохо знаю ваши обычаи. Не мне начинать говорить, мистер Моррис… Если вам нужно что-нибудь сказать, я вас слушаю.

— Чтобы передать все мистеру Мак-Гинти? — с горечью договорил Моррис.

— Успокойтесь, — сказал Мак-Мердо. — Лично я останусь верен ложе, говорю вам это прямо. Но я не привык повторять кому-нибудь то, что мне сказали по секрету. Ваши слова дальше не пойдут. Однако предупреждаю: ни в чем, противном интересам ложи, не ждите от меня ни помощи, ни сочувствия.

— Я давно не жду ни того, ни другого, — сказал Моррис, — и, может быть, отдам в ваши руки мою жизнь, говоря с вами откровенно. Но как вы ни плохи, а вы все же новичок. Стало быть, ваша совесть еще не так окаменела, как у других. Вот почему мне хотелось поговорить с вами.

— Прекрасно… Что же вы хотите сообщит мне?

— Если вы меня выдадите, пусть ляжет на вас мое проклятие.

— Я сказал, что не выдам!

— Тогда ответьте: когда вы сделались членом ложи в Чикаго и произнесли обеты верности и милосердия, приходила вам на ум мысль, что это поведет вас к преступлению?

— Смотря что называть преступлением.

— Смотря что! — сказал Моррис голосом, задрожавшим от гнева. — Мало вы видели наших дел, если можете назвать их иначе. Ну, а прошлой ночью, когда старого человека, который мог бы быть вашим отцом, избили до полусмерти, — что это было, по-вашему?

— Некоторые сказали бы, что это война, — ответил Мак-Мердо, — а на войне, как на войне: все дерутся как могут.

— Ну, ладно, вы все же ответьте на мой вопрос: думали вы о чем-либо подобном, когда вступали в Чикагскую ложу?

— Должен сознаться, нет.

— Так было и со мной, когда я вступил в орден в Филадельфии. — К сожалению, дела мои там расстроились, и в один проклятый богом час я услышал о Вермиссе. Я приехал сюда для поправки дел. Боже мой, подумать только… Со мной приехали жена и трое детей. На Рыночной площади я открыл магазин, и дела мои пошли отлично. Потом я вступил в местную ложу, вот как вы вчера. На своей руке я ношу клеймо позора, а мое сердце заклеймено еще хуже. Я очутился под властью злодея и запутался в сети преступлений. Что мне оставалось делать? Каждое слово, которым я старался исправить положение вещей, считалось изменой. Я не могу уехать: все мое состояние вложено в магазин. Откажись я от братства, я буду тут же убит, и один бог ведает, как поступят с моей женой и детьми. О, это ужасно, ужасно! — Моррис закрыл лицо руками.

Мак-Мердо пожал плечами.

— Вы слишком мягки для этих дел, — сказал он.

— Во мне жили горесть и религиозное чувство. Но эти… эти… превратили меня в преступника. Мне дали поручение. Если бы я отказался исполнить его, меня постигла бы смерть. Может, я и трус, а может, у меня отнимает смелость мысль о жене и детях. Как бы то ни было, я знаю, что воспоминание о случившемся вечно будет преследовать меня до могилы. Милях в двадцати от города стоял уединенный дом, вон там, у гор… Мне приказали караулить двери. Поручить мне самое дело они не решались. Остальные вошли в комнату и, когда снова появились из дверей, их руки были в крови… Мы повернулись, чтобы уйти, и в это время позади нас в доме закричал ребенок — мальчик лет пяти, видевший, как убили его отца. Я чуть не потерял сознание от ужаса, — а мне надо было улыбаться, иначе в следующий раз они вышли бы с окровавленными руками из моего дома, и мой маленький Фред кричал бы так же. И я сделался преступником и погиб в этом мире и в будущем. Я верующий католик, но патер не захотел и говорить со мной, узнав, что я Чистильщик… Меня отлучили от церкви. Вот в каком положении я нахожусь! Мне ясно, что вы идете по той же дороге, и я спрашиваю вас: к чему приведет она? Готовы ли вы сделаться хладнокровным убийцей или мы можем каким-нибудь путем остановить все это?

— Что же вы думаете делать? — резко спросил Мак-Мердо. — Ведь не донести же?