По этой причине он уклонился от похвал, но его чистая душа недолго могла сомневаться в том, что его хвалят от чистого сердца. Сэр Гай и его сыновья, как малолетний Джереми, видели в нем сказочного рыцаря, освободившего край от чудовища.

Люди, глядевшие из окон, не принадлежали к знати; триумфальные арки не были шуткой. Он и вправду стал местной святыней, но не мог понять, с чего бы.

Три вещи убедили его, что это правда. Во-первых, как ни странно, его новые ученики старались изо всех сил. Хэмфри, самый старший и рослый, три раза кряду просклонял quis и сбился лишь на четвертый. Попытки Джефри различить fingo и figo тронули бы камень, а младший, Майлс, искренне привязался к несчастному глаголу ferre. note 1 За всем этим Трайон различал то молчаливое почтение, которое дети и дикари питают к победителю. Тогда английская знать не обрела еще столь грубой надменности и радовалась, а не поклонялась тому, что мы зовем спортом. Но мальчики всегда одинаковы, и любимый их спорт — поклонение герою.

Во-вторых, что еще удивительней, его почитал сэр Гай. Помещик ни в коей мере не был приятным человеком. Львиное лицо было прекрасным и уродливым с тех пор, как его рассек страшный шрам; нрав и речь были искренними и злыми с тех пор, как рухнула надежда на воинские успехи. Но Трайон ощущал, что, сложись все иначе, помещик не выказал бы перед ним ни искренности, ни злости.

— Король возвратился, — мрачно говорил Гриффин, — а толку нет. Он привез французских шлюх, которые играют на подмостках, словно мальчики. Он привез ярмарочных шарлатанов, как этот, который побеждал и меня, и всех, пока не встретил победителя, — и он горестно и почтительно улыбнулся Трайону.

— Разве этот джентльмен — из придворных? — робко спросил Трайон.

— Да, — ответил сэр Гай. — Вы видели его лицо?

— Я смотрел ему в глаза, — сказал Трайон.

— Оно размалевано, — сказал сэр Гай. — Вот что делают теперь в Лондоне. И волосы у него чужие. Но дерется он отменно, это я признаю, как признал, что отменно дралось войско старого Нолла. Что мы могли против них?

Сильнее всего убедило Трайона то, как вела себя девушка, Дороти Гуд. Она оказалась дочерью священника и часто бывала с отцом в поместье, но избегала учителя. Он и сам был робок, и тонкость чувств подсказала ему, что она поистине считает его героем. Будь все это шуткой, в нее непременно посвятили бы прекрасную даму (она казалась ему все прекрасней каждый раз, как мелькала в аллее или за дверью), и роль ее была бы проста. Но она не играла роли; и он поймал себя на том, что об этом жалеет. Наконец он услышал ненароком, как она говорила в соседней комнате сэру Гаю:

— Все думают, что он колдун, но Господь помог мистеру Трайону за его чистоту и доброту…

Однажды, собрав все свое мужество, он остановил ее и поблагодарил за то, что она предупредила его об опасности.

Ее тонкое трепетное лицо стало совсем испуганным.

— Я еще не знала, — сказала она. — Я не знала, что вы сразитесь с бесом.

— Я и сейчас этого не знаю, — сказал Трайон. — Я сражался с человеком, и не очень храбрым.

— Все говорят, что в нем бес, — простодушно возразила она. — Мой отец так говорит.

Она убежала, а Деннис задумался. Чем больше он думал, тем больше убеждался, что рассказ о его поединке превращается в легенду о светлом рыцаре, разрушившем злые чары.

Младший из братьев, Майлс, вечно пропадавший у реки, сообщил, что крестьяне ходят к старой заводи, где некогда топили ведьм. Брат его Хэмфри заметил на это, что ходят они втуне, ибо размалеванный пришелец отбыл в Лондон. Однако часом позже Джефри принес другую весть: колдуна изловили на дороге в Солсбери.

Когда, влекомый любопытством и тревогой, Трайон вышел за ворота, слова эти подтвердились: ему предстал истинный город мертвых. Все жители обеих деревень исчезли с улиц и из окон. Вернулись они под утро и привели человека с заколдованной шпагой.

Нынешние англичане, никогда не видавшие бунта, никогда не видавшие настоящей толпы, не могут себе представить, что творится, когда изловят колдуна. Для тех, кто жил в долине, он был исчадием ада, поработителем, который выше, страшнее, всесильнее и Карла, и Кромвеля. В наше время думают, что ведовства боятся глупые старухи. Для жителей долины суд над чародеем был вызовом Сатане, восстанием добрых ангелов. Дороти Гуд боялась толпы и схватила Денниса за руку с нежностью и доверием, которых хватило бы ему на всю жизнь. Но ей и в голову не пришло пожалеть колдуна.

Колдун стоял на берегу. Руки ему связали, но шпаги не отняли, не решаясь ее тронуть. Парик слетел, голова стала, как у круглоголовых, и размалеванное лицо казалось мерзким, словно личина Вельзевула. В него швыряли кто чем мог, даже маленький Джереми метнул свой меч, но все попадало не в него, а в реку, куда собирались бросить и его самого.

И тогда в ярком, как молния, утреннем свете воцарился тот редкий, но весьма ощутимый дух, ради которого терпят аристократию и разделение людей. Искаженное шрамом лицо стало скорбным до брезгливости. Сэр Гай обернулся к сыновьям и сказал сурово:

— Мы уведем его в поместье целым и невредимым. Вы при шпагах. Обнажите их.

— Зачем? — спросил Хэмфри.

— Затем, — отвечал ему отец, — что он их выбил у нас из рук. — И он вытянул из ножен длинную шпагу, сверкнувшую в утреннем свете.

— Сыновья, — сказал он. — Лишь Богу ведомо, колдун он или нет. Но нам ли мстить дубинкой толпы тому, кто нас победил? Окружим его и выведем отсюда, хотя бы на нас восстала тысяча змиеборцев.

Обнаженные шпаги встали вокруг чародея кольцом остроконечной ограды. Толпа в те дни была смелей, чем сейчас, и меньше страшилась хозяина. Но Гриффинов почитали за доблесть, и силы были равны. Клинок сэра Гая не знал здесь сильнейшего, кроме клинка, бессмысленно висевшего на боку у незнакомца.

Раньше, чем пролилась кровь, пленник заговорил.

— Если кто-нибудь соблаговолит опустить руку в мой карман, — спокойно и холодно сказал он, — мы обойдемся без драки.

Все долго молчали. Все до единого смотрели на того, кто не убоялся беса. Смотрела и Дороти; и Деннис выступил вперед. Он извлек из кармана у колдуна сложенный лист бумаги, развернул его, стал читать, и на его молодом, круглом лице проступило удивление. Читая третью фразу, он обнажил голову. Толпа глядела на него. Царило молчание, и самый воздух остывал.

— Это частное письмо, — сказал наконец Трайон, — и я не вправе читать его вслух. Его Величество предлагает и дозволяет сэру Годфри Скини испытать новую шпагу, изготовленную Королевским обществом согласно наставлениям лорда Верулама, основателя натурфилософии и знатока естественных наук. Клинок ее намагничен, и, по предположениям ученых, она может выбить, точнее, вытянуть из рук любое оружие.

Сэр Гай обернулся к нему.

— Вот такие науки, — спросил он, — называют у вас естественными?

— Да, — растерянно отвечал Трайон.

— Благодарю, — проговорил сэр Гай. — Моих сыновей можете им не учить.

Он подошел к пленнику и рванул его шпагу так, что лопнула перевязь.

— Если бы писал не король, — сказал он, — я бы швырнул в реку и вас.

И магнитная шпага, изготовленная учеными, исчезла навсегда от человеческих взоров; а Трайон, глядя на воду, видел только, как борется с тяжким течением маленький деревянный крест.

Примечания

Кларендон Эдвард Хайд (1609 — 1674) — английский политический деятель и историк.

Руперт, печальный любитель химии. — Имеется в виду принц Руперт (1619 — 1682), двоюродный брат Карла II, пытавшийся усовершенствовать порох и изобретший новый сплав меди.

…вернулось Старое время. — Речь идет о т. н. Реставрации

— возвращении королевской власти (1660) после падения республиканской власти.

…молодой темнолицый человек… возвратил Англии кровь королей.

— Имеется в виду Карл II Стюарт (1630 — 1685).

Герберт Джордж (1593 — 1633) — английский поэт.

Браун Томас (1663 — 1709) — английский поэт-сатирик.

Орландо — герой поэмы итальянского поэта Лодовико Ариосто (1474

— 1533) «Неистовый Орландо» (1516).

Драйден Джон (1631 — 1700) — английский поэт.

Королевское общество — самое старое научное общество Великобритании, основано официально в 1660 г.

Верулам — Фрэнсис Бэкон барон Верулам (1561 — 1626) — английский философ, государственный деятель и ученый.