– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос на том же основании.

Гамильтон Бергер, видя, с каким вниманием прислушиваются присяжные к происходящему, и отлично понимая, как подобные ответы свидетеля могут расцениваться, усмехнулся.

– Вы давали или одалживали указанный револьвер обвиняемой седьмого октября для того, чтобы она могла защитить себя?

– Да, давал.

– Это тот самый револьвер, который я вам сейчас предъявляю и который зарегистрирован под номером 30?

Гарвин осмотрел переданное ему оружие.

– Думаю, это он. Да, определенно он.

– Я попросил бы вас детально описать свои действия в тот вечер.

– Я вернулся из Лас-Вегаса, поехал к себе в контору, где принял душ и переоделся.

– Ваши последующие действия?

– Если суд позволит, – прервал Гарвина адвокат, – я категорически возражаю против данного вопроса, поскольку все последующие действия свидетеля в тот день носят недопустимый, не относящийся к делу и несущественный характер, за исключением двух фактов, которые свидетель уже подтвердил, а именно: что он был в квартире Кассельмана около одиннадцати часов и что передал обвиняемой указанный револьвер.

– Но они могут оказаться весьма существенными, – возразил Бергер.

– В таком случае докажите, что они являются существенными.

Судья Даккер нахмурился.

– Ситуация довольно щекотливая. Суду вполне понятно, чего добивается обвинение от свидетеля, поскольку фактор времени может здесь играть определенную роль.

– Однако, – возразил в свою очередь Мейсон, – свидетель мог совершить такие действия, которые не имеют никакого отношения к данному делу.

– Суд принимает возражение, – постановил судья Даккер, – хотя вопрос остается спорным. Совершенно очевидно, что свидетель твердо решил воспользоваться своей привилегией, гарантируемой Конституцией США, и не давать показания, которые впоследствии могут быть истолкованы против него. При данных обстоятельствах, я думаю, суд вправе ограничить допрос свидетеля, учитывая также, что на их основании строится обвинение. Если, конечно, тут нет сговора между обвиняемой и свидетелем.

– Очень хорошо, – сказал Гамильтон Бергер, – аспекты его деятельности будут уточнены с помощью других свидетелей.

Он несколько минут консультировался с Хендри, потом сказал:

– Откуда вы взяли револьвер, который имеет номер 33?

– У меня был магазин спортивных товаров. Будучи его владельцем, я взял из него три револьвера.

– Что вы сделали с этим оружием?

– Два револьвера оставил себе, один отдал сыну.

– А как вы поступили с теми, которые оставили себе?

– Один, который я ношу в кобуре, всегда при мне, а второй лежит в сейфе на работе.

– Давайте условимся: оружие, переданное сыну, будет называться «револьвером младшего», то, которое хранится у вас в сейфе, – «револьвером из сейфа», а третье – «револьвером из кобуры», – предложил Гамильтон Бергер. – Итак, после того, как вы передали обвиняемой «револьвер из кобуры», вы вернулись на работу, открыли сейф и положили «револьвер из сейфа» в кобуру?

– Возражения по вопросу имеются? – спросил судья Даккер.

– Нет, – ответил Мейсон.

– Хорошо, – заметил судья, – но мне кажется… Впрочем, если нет возражений, я разрешаю свидетелю отвечать.

– Вы так поступили? – спросил Гамильтон Бергер.

– Да, сэр, так.

– В тот же вечер?

– Да, сэр.

– В котором часу это происходило?

– Примерно… Примерно без пяти одиннадцать.

– После этого вы вернулись в квартиру обвиняемой?

– Да, сэр.

– Скажите, в этом случае у вас была возможность снова осмотреть «револьвер из кобуры», вещественное доказательство номер 30?

– Да, сэр.

– Где он лежал?

– На кровати, под подушкой.

– Вы его осмотрели?

– Да, сэр.

– Вы не заметили, был ли произведен выстрел из револьвера, переданного вами обвиняемой?

– Возражаю против данного вопроса, так как он является наводящим, недопустимым, не относящимся к делу и несущественным.

– Возражение отклоняется.

– Повторяю свой отвод на том основании, что вопрос ставит свидетеля в такое положение, когда он будет лишен права что-либо отрицать.

– В таком случае, – заметил судья, – отвод принимается. Обвинению предлагается продолжить свой допрос.

– Хорошо, тогда я задам вопрос в иной форме, – согласился Бергер. – Когда вы вторично увидели револьвер в квартире обвиняемой, что навело вас на мысль осмотреть барабан оружия?

Свидетель заерзал на стуле.

– Вы принесли присягу, – грозно напомнил Гамильтон Бергер. – На этот раз в моем вопросе нет ничего такого, что может быть поставлено впоследствии вам в вину. Мне только хотелось знать, осматривали ли вы револьвер?

– Да, сэр, осматривал.

– Что вы заметили?

– Что в барабане нет одного патрона.

– В каком состоянии находился револьвер, когда вы передали его обвиняемой?

Свидетель опять заколебался, не зная, как быть.

– Барабан был полон, – ответил он наконец.

– Вы знали об этом?

– Да.

– Откуда же?

– Перед отъездом из Лас-Вегаса я полностью его перезарядил, так как полагал, что он может понадобиться мне.

– Это было связано с вашим визитом вечером того же дня к обвиняемой, которая могла воспользоваться этим оружием и убить Джорджа Кассельмана, не так ли?

– С разрешения суда возражаю, – громко произнес Мейсон, – в связи с тем, что вопрос является недопустимым, не относящимся к делу и несущественным. Кроме того, он связан с нарушением профессиональной этики со стороны обвинения. Обвиняемой нельзя вменять в вину показания этого свидетеля, что бы он ни говорил или какие-либо суждения он ни высказывал.

– Возражение принято, – объявил судья Даккер. – Обвинение, безусловно, должно отдавать себе отчет в том, что соображения свидетеля не имеют никакого отношения к делу. Опрос вообще ведется удивительным образом. Суд полностью осознает, что дело не свидетеля, а обвиняемой, поэтому ее виновность или невиновность может быть установлена исключительно с помощью показаний и улик. Присяжные должны полностью игнорировать данный вопрос окружного прокурора, а также любые выводы, которые могут быть сделаны жюри на основании этого вопроса. Но продолжайте, мистер окружной прокурор.

– У меня все, – заключил Гамильтон Бергер с торжествующей улыбкой.

– Минутку, – поднялся Мейсон. – У меня вопрос к свидетелю. С какой целью вы передали револьвер, фигурирующий под номером 30, обвиняемой?

– Я передал его ей потому, что она обручилась с моим сыном. Я надеялся, что она будет моей невесткой. Потом, когда помолвка расстроилась, понял, что люблю ее.

Стефани Фолкнер, сидевшая позади Мейсона, поднесла к глазам платок и заплакала.

– Я хочу понять одно, – сказал Мейсон. – До седьмого октября текущего года не располагали ли вы информацией, которая подтвердила бы, что убийцей Глейна Фолкнера является Джордж Кассельман?

Этот вопрос произвел на присяжных впечатление, подобное удару электрического тока.

– Ваша честь, ваша честь! – закричал Гамильтон Бергер, вскакивая на ноги и отчаянно жестикулируя. – Вопрос является недопустимым со стороны защиты. Задавая его, противная сторона нарушает профессиональную этику. Это неправильный перекрестный допрос. Он не имеет никакого отношения к нашему делу.

– Возражение принимается, – поддержал прокурора Даккер.

Мейсон улыбнулся.

– В таком случае, свидетель, скажите: не сообщали ли вы обвиняемой седьмого октября, что, на ваш взгляд, ее отца убил Джордж Кассельман?

– Обвинение возражает на том же основании! – воскликнул Бергер.

– Возражение принято, – снова поддержал прокурора судья.

– Постойте, – сказал Мейсон. – Обвинение ведь задавало свидетелю вопросы, связанные с обстоятельствами вручения револьвера обвиняемой, стало быть, я имею право знать весь этот разговор.

– Свидетель может отвечать на вопрос, – объявил судья Даккер, – при условии, что его показания не будут противоречивыми.

– Да, сэр, – ответил Гарвин. – Я сказал ей, что убежден, что Кассельман убил Глейна Фолкнера и он может угрожать ей. Для самообороны я передал ей оружие и рекомендовал держать все время его под рукой, так как намеревался собрать улики против Кассельмана, достаточные для его ареста.

– Благодарю вас. Пока все, – сказал Мейсон.

– Вопросов нет, – резко произнес Гамильтон Бергер.

– Теперь, уважаемый суд, – продолжал Мейсон, – я хотел бы просить вас о том, чтобы исключить из дела показания Гарвина.

– На каком основании? – спросил судья Даккер.

– На том, что не существует данных, указывающих на то, что обвиняемая знала о намерениях Гарвина. Она не может отвечать за его поступки, пусть даже совершаемые им из лучших побуждений. Предположим, свидетель решил, что я убил Джорджа Кассельмана. Чтобы спасти меня, он отправился к Джорджу Кассельману и нашел там труп, а вовсе не улики, указывающие на мою причастность к этому убийству. Прошу учесть, что я не поддерживал с ним никаких контактов и не просил его, чтобы он делал это. Тем не менее он решил отвести от меня подозрения, уничтожив определенные улики. Напрашивается вывод – разве я могу отвечать за то, что он их уничтожил?

– Одну минуту, ваша честь! – опять вскочил со своего места прокурор. – Одну минуту! Прошу меня выслушать. В квартире Кассельмана обнаружены специфические обстоятельства, указывающие на то, что ручки дверей были тщательно протерты, а след женской туфли, принадлежавшей обвиняемой, оказался уничтожен свидетелем. Обвинение поэтому имеет право знать, что на самом деле произошло в этой квартире.

– Безусловно, – ответил судья Даккер, – обвинение имеет право показать, что кто-то уничтожил отпечатки пальцев, но оно не имеет никакого права утверждать, что это было сделано другом обвиняемой, если только вы сможете доказать, что здесь не было сговора.

– Совершенно верно, ваша честь, – подтвердил Мейсон, садясь на свое место.