– Вы нашли нас, а у человека, не имевшего никакого мотива, нашелся таковой, да еще, пожалуй, из первостепенных.

– Примерно это я и подумал, – сказал мистер Уипплстоун.

– Что касается мотива, – задумчиво произнес Фокс, – он теперь есть чуть ли не у каждого. У Чабба – дочь. У Санскритов – утрата собственности. У Шеридана – сами понимаете. Вот только с Кокбурн-Монфорами дело обстоит не вполне понятно.

– По словам Громобоя, Полковник разъярился, поняв, что продвижение по службе ему не светит. Он воображал себя по меньшей мере фельдмаршалом. А в итоге получил всего лишь отставку и свободный доступ к бутылке.

– А в равной ли мере относятся эти мотивы и к послу, и к Президенту? – спросил Фокс. – Как к объектам покушения, я имею в виду.

– В случае Шеридана, похоже что не в равной.

– Нет, – согласился мистер Уипплстоун. – В его случае – далеко не в равной.

Они посидели некоторое время в молчании. В конце концов Аллейн сказал:

– Думаю, нам следует поступить следующим образом. Мы оставим вас здесь, братец Фокс, вести наблюдение, которое, боюсь, окажется полностью бесполезным. Мы не знаем, к какому решению они придут в своем свинарнике, да собственно говоря, не знаем даже, что они там обсуждают. Еще одно покушение на Президента? Роспуск этого их Ку-Клус-Карпа? Догадаться все равно невозможно. Однако возможно, что вам удастся услышать или увидеть что-нибудь интересное. Что касается вас, Сэм, то если вы в состоянии выдержать еще одну наполовину бессонную ночь, было бы очень неплохо просмотреть ваши тогдашние записи.

– Разумеется. С удовольствием.

– Тогда пошли?

Они вылезли из машины, но Аллейн вдруг наклонился к ней и сказал в окошко:

– Снаскриты не проходят.

– Это вы о мотиве? – спросил Фокс.

– О нем самом. Громобой сказал мне, что они восстанавливают свой магазин в Нгомбване, помните?

– О Господи, – сказал Фокс, – как же это я зевнул?

– Вот и поразмышляйте, пока сидите. В случае чего свяжитесь со мной.

Он сунул в карман портативную рацию и вместе с мистером Уипплстоуном вернулся в дом № 1 по Каприкорн-Уок.

В прихожей на столе лежала картонная табличка с отпечатанным на ней словом “УШЕЛ”.

– Мы оставляем ее друг другу для сведения, когда уходим, – пояснил мистер Уипплстоун. – Чтобы не запирать дверь на цепочку.

Он перевернул табличку другой стороной – на ней значилось: “ДОМА” – провел Аллейна в гостиную, закрыл за собой дверь и зажег свет.

– Хотите выпить? – спросил он. – Виски с содовой? Присаживайтесь. Я сейчас принесу содовую. Секундочку.

И он вышел с выражением юношеского оживления на лице.

Одна из ламп освещала висящую над камином картину. Трой написала ее уже довольно давно. Праздничный пейзаж, наполовину абстрактный. Аллейн хорошо его помнил.

– А! – сказал, возвратившись с сифоном, мистер Уипплстоун. – Любуетесь моим сокровищем? Я купил его на одной из выставок “Группы” – по-моему, вскоре после вашей женитьбы. Да выгляни же ты, наконец, Люси, ради всего святого! Так, может быть, нам перейти в столовую, чтобы я мог разложить мои экспонаты по столу? Но сначала выпьем. Вернее, вы пейте, а я займусь поисками.

– Мне, пожалуйста, без содовой. Предполагается, что я должен сохранить ясную голову. Не возражаете, если я позвоню Трой?

– Кончено, конечно. Телефон на столе. Нужная мне коробка на втором этаже. Придется немного порыться.

Трой ответила на звонок почти мгновенно.

– Привет, ты где? – спросил Аллейн.

– В студии.

– Сидишь на яйцах?

– Примерно так.

– Я у Сэма Уипплстоуна, и видимо, пробуду здесь около часа. У тебя есть под рукой карандаш?

– Минутку.

Аллейн представил, как Трой ощупывает карманы рабочего халата.

– Есть кусок угля, – сказала она.

– Запиши номер.

– Подожди. Готова.

Он продиктовал ей номер.

– Это на случай, если я кому-то понадоблюсь, – сказал он. – Тебе, например.

– Рори?

– Что?

– Ты очень недоволен? Тем, что я пишу Громобоя? Ты слушаешь?

– Конечно слушаю. Я в восторге от того, что ты делаешь, но мне неприятны обстоятельства, в которых тебе приходится это делать.

– Да, – сказала Трой, – прямой ответ на прямой вопрос. Доброй ночи, милый.

– Доброй ночи, милая.

Мистер Уипплстоун отсутствовал довольно долго. Вернувшись, он принес с собой большой, старомодный альбом для фотографий и набитый газетными вырезками пакет. Открыв двери в столовую, он выложил свои находки на стол и шуганул Люси, проявившую к ним ленивый интерес.

– В те дни я был большим аккуратистом, – сказал он. – Все разложено по порядку и на каждой вырезке проставлена дата. Так что особые трудности нам не грозят.

Он оказался прав. Аллейн листал альбом, от выцветших фотографий которого веяло обычной для таких собраний грустью, а мистер Уипплстоун тем временем перебирал вырезки. Если какая-то из вырезок отвечала фотографии из альбома, первую аккуратно засовывали под вторую.

– Вот он, – сказал Аллейн.

На этом листе альбома разместились три фотографии, аккуратно датированные и прокомментированные опрятным почерком мистера Уипплстоуна, и пожелтевшая страница “Нгомбванской Таймс” с заголовком: “Процесс Гомеца. Приговор. Сцена в зале суда”.

Фотографии были такие: судья в парике, выходящий из темных глубин комнаты, смежной с залом суда; толпа людей, по преимуществу черных, чего-то ждущих под ярким солнцем у Дворца правосудия; и открытый автомобиль с черным водителем и двумя пассажирами в тропических шлемах – в одном из них, худощавом и чинном мужчине лет сорока, без труда узнавался сам мистер Уипплстоун. “Направляемся в суд”, – гласила подпись. Газетные фотографии оказались несколько содержательнее. Одна изображала молодого Громобоя в парике и мантии. “Мистер Бартоломью Опала, обвинитель”. На другой двое огромных черных полицейских защищали от явно угрожающей толпы смуглого, уже наполовину лысого, яростно оскаленного человека в наручниках. “После оглашения приговора заключенный покидает здание суда”.

Газетные вырезки содержали отчет о процессе, изобилующий всеми эффектами туземной журналистики. Имелась также солидная передовая статья.

– Так это и есть тот самый Шеридан, который обитает под вами? – спросил Аллейн.

– Узнали?

– Да. Я думал, что этим вечером увидел его впервые, да и то мельком, однако оказывается это был не первый раз, а второй. Когда Громобой приезжал к Трой, этот господин сидел в пабе напротив моего дома.

– Не сомневаюсь, – сдержанно сказал мистер Уипплстоун, – что теперь вам придется видеться с ним почаще. Мне все это не нравится, Аллейн.

– Вы полагаете, что я таю от наслаждения? – поинтересовался Аллейн, пробегая глазами газетные вырезки. ­ “Клятвы мести”. Марло они, что ли, начитались?

– Слышали бы вы его тогда! – сказал мистер Уипплстоун. – И все угрозы предназначались вашему Громобою.

Он склонился над альбомом.

– Думаю, я сюда лет десять не заглядывал, – пробормотал он. – Все это лежало у меня на старой квартире в сундуке под грудой других бумаг. Тем не менее, я должен был вспомнить его сразу.

– Полагаю, он изменился. Все-таки – двадцать лет!

– Внешне он изменился не так уж и сильно, а внутренне, думаю, не изменился совсем.

– Вы не знаете, что с ним стало, когда он вышел?

– Ни малейшего представления. Возможно, уехал в португальские колонии на востоке. Или в Южную Америку. Или сменил имя. И в конце концов раздобыл британский паспорт – уж не знаю каким способом.

– А что он поделывает в Сити?

– Занимается импортом кофе, наверное, – пренебрежительно фыркнул мистер Уипплстоун.

– Английский у него чистый?

– О да. Никакого акцента, если не считать таковым пришепетывания, вызванного, я полагаю, похмельем. Налить вам еще?

– Нет, Сэм, спасибо, больше не стоит. Я должен сохранить свои мозги в их нынешнем состоянии.

Он немного поколебался и продолжал:

– Есть одно обстоятельство, о котором вам, как мне кажется, следует знать. Оно касается Чаббов. Однако прежде чем я двинусь дальше, я хочу попросить вас, и попросить очень серьезно: постарайтесь не позволить тому, что я вам расскажу, как-то отразиться на вашем обычном обращении с Чаббами. Если давать какие-либо обещания вслепую вам не по душе, я просто закрою рот, ничуть на вас не обидясь.

Мистер Уипплстоун тихо спросил:

– То, что вы собираетесь рассказать, выставляет их в дурном свете?

– Непосредственно – нет, – медленно ответил Аллейн. – Я бы так не сказал.

– Меня обучали сдержанности.

– Я знаю.

– Можете на меня положиться.

– Я в этом и не сомневался, – произнес Аллейн и рассказал мистеру Уипплстоуну о девушке на фотографии.

Довольно долгое время после того, как Аллейн закончил свой рассказ, мистер Уипплстоун молчал. Потом он прошелся по комнате и сказал, обращаясь скорее к себе, чем Аллейну:

– Как это ужасно. Мне так их жаль. Бедные мои Чаббы.

И помолчав еще немного, добавил:

– Вы, разумеется, считаете это мотивом.

– Возможным. Не более того.

– Да. Спасибо, что рассказали. Моего отношения к ним это не изменит.

– Ну и прекрасно. Что ж, не буду больше отнимать у вас время. Уже почти полночь. Я только свяжусь с Фоксом.

Донесшийся из рации голос Фокса звучал громко, отчетливо и был исполнен терпения.

– Пока полный штиль, мистер Аллейн, – сказал он. – Новостей никаких, но по-моему, они собираются расходиться. В окошке на лестнице появился свет. Не отключайтесь.

– Ладно, – ответил Аллейн и сказал мистеру Уипплстоуну: – Вечеринка закончилась. Через минуту-другую Шеридан-Гомец и Чабб вернутся.

– Алло, – сказал Фокс.

– Да?

– Выходят. Кокбурн-Монфоры. Идут по другой стороне улицы. Не разговаривают. Чабб идет по моей стороне, торопится. Минутку. Мистер Аллейн, не отключайтесь.